Мужики повесили голову, а Антон Антонович поднял свою несколько раскрасневшую тыкву и прямо пошел к подбитому глазу.
- Ступай с богом, Акинфий, - произнес он, понижая голос, который опять получил ясность и мягкость, - поезжай, брат, домой. Смотри только… понимаешь?
(тут он выразительно приложил указательный палец к губам и быстро потом перенес его к спине).
- Помилуйте, Антон Антоныч, нешто мы этого не знаем! нам не впервой! - возразил подбитый глаз, как бы гордившийся своими визитами в становую квартиру.
- Ну, то-то же! Ступай с богом… ступай! - кротко сказал письмоводитель.
Акинфий поблагодарил, поклонился и вышел. Не прошло минуты, дверь на крыльцо снова отворилась и пропустила высокого, статного и очень еще красивого человека, несмотря на то, что ему было уже под пятьдесят. В правильных чертах его и во всей осанке проглядывало какое-то достоинство; уже по одному спокойствию, с каким вошел он, можно было догадаться, что он явился по собственному делу, и притом такому делу, которое не имело большой важности. Столкнувшись почти нос к носу с письмоводителем, он не кланялся униженно, а сказал попросту: "Здравствуйте, батюшка!" и принялся разглаживать окладистую белокурую бороду.
- Зачем пожаловал? - спросил Антон Антонович, любезно выставляя вперед свою дыню.
- А так, надобность своя есть; Соломона Степаныча надо видеть, - возразил бесцеремонно мужик, развил обеими руками бороду на две равные половины и отвел светлые глаза в сторону.
Взгляд его упал случайно на Петю, и, казалось, мужичка удивило присутствие такого мальчугана в квартире станового.
- Эй, Антон Антоныч! что ты опять застрррял? Кто там еще? - крикнул становой.