Тимофей тоскливо замотал головою.
- Мне самой в эвти дела с начатия-то как словно не приходилось вступаться,
- продолжала жена, - взята была я к ним в дом сиротою; приданого ничего этого за мной не было; знамо, совесть берет, сумленье. К тому и помоложе была в ту пору; скажешь только: "Филипп, бога-то хоть побойся!" а сама иной раз поглядишь так-то на своих на ребят (Маше десятый годок был, Петя в зыбке лежал), погляжу так-то, да так вот сама и зальюсь. Иной день уйдешь от греха в лес с ребятенками, да там и проплачешь. Потом уж и терпенья моего не стало: вижу, совсем пришло дело к разоренью. Были у нас в ту пору две лошадки: он возьми да одну и уведи, и увел-то самую хорошую. Как проведала я, так инда кровь во всей во мне запечаталась!
Пристала я к нему тогда, крепко пристала: "давай, говорю, делиться!" Хошь бы он что, дедушка; в глаза только посмеялся!..
- Чего ж ты-то глядел? и-их! - досадливо перебил дядя Василий, обращаясь к
Тимофею, который продолжал кряхтеть, да пропускал между зубами какие-то неопределенные звуки. - Ты старший брат, тебе надо было сокращать его. Мало ли что можно сделать, - подхватил он, перенося глаза к хозяйке. - Сходили бы к господам, а господ нет, свели бы его к управителю…
- Ходила, батюшка, ходила я к управителю, - возразила она с такою живостью, как будто спешила оправдать мужа в глазах старика. - Увел этто он у нашего кузнеца двух коней (своих-то уж не было - извел, разбойник); возьми да и продай их; знамо, и люди-то недобрые, что купили. Приходит опосля; мы ничего не знаем; приходит, да спьяну-то и расскажи обо всем. Ну, думаю, проведают - всех нас запутал, злодей! Пошла к управителю; думаю: авось после такого дела увидит человека, разделит нас - этого пуще всего хотелось…
- Что ж управитель-то?
- Да что, добре уж очень-то он у нас смирен, прост добре, к нашему крестьянскому делу непривычен, от господ поступил к нам. Знамо, потачки не дал: наказать наказал; а только зачем ходила, этого не взял в рассужденье, не велел делиться: "Хуже, говорит, тогда разоритесь; семья ослабнет, рабочих рук меньше будет". И добро бы, кормилец, было бы уж что и разорять-то; разорять-то уж было нечего; все решил!
- Эки дела, подумаешь, эки дела! - вымолвил старик, между тем как Лапша, приподымая то одну бровь, то другую, продолжал стонать и охать.