- То-то же, родной, надо за дело приниматься, - сказала Катерина, - побудь с нами денек-другой, да с богом! Ты, я знаю, сам проклажаться не любишь… Что на мазанку-то на нашу смотришь - ась? аль понравилась? Вишь как устроились… хорошо, что ли?
- Да, хорошо, тетушка Катерина… хорошо; крепкие должны быть стены-то, да и крыша того… да!.. Слышь, тетушка, - примолвил Иван с меньшей рассеянностью,
- слышь, что ж это я не вижу… где ж у вас… Дуня-то?..
- А в луг ушла, родной… ушла до солнца… Все попрежнему, такая же смирная; а нет этого, чтоб в разум входила… нет… такая же…
- Ну, а где ж Маша-то? - спросил Иван, сдерживая улыбку, которая, несмотря на старания, рассекала пополам добродушное лицо его.
Катерина объяснила, где была Маша. По поводу дочери она распространилась об Андрее и жене его. Она с первых же слов умела, видно, возбудить к ним сочувствие
Ивана: он выразил желание познакомиться с ними и увидаться как можно скорее.
Стоило взглянуть на лицо его, чтоб убедиться, как сильно было в самом деле это желание и как хотелось ему отправиться на хутор: маленькие глаза Ивана так же нетерпеливо посматривали теперь в ту сторону, как прежде устремлялись на дверь мазанки. Поговорив о том, о сем, он вдруг встал и сказал, что пора отправляться.
- Куда ж ты, Ваня? - спросила Катерина, - я думала, ты здесь отдохнешь да пообедаешь…
- Нет, тетушка, вот что: я маленечко к вам поторопился, взял да струмент-то свой первому мужику отдал на хуторе; теперь сумленье берет: ну, как пропадет! Без струмента я совсем, как есть, пропащий человек.