Но потому ли что торгаш, возившийся два часа, выбился из сил, или потому наконец, что товар значительно уменьшился и не было уже возможности удовлетворять требованиям, он объявил, что торг кончен. Толпа стала редеть вокруг воза. Две молоденькие бабенки настойчиво было приступили, одна с ножницами, другая с тесемкой, но торгаш наотрез сказал, что нет у него ни того, ни другого и без дальних церемоний принялся увязывать кожей подводу. Толпа окончательно расходилась; да и время приближалось к ужину; солнце начинало садиться. Увязав воз, торгаш сел на облучок, поправил меховую свою шапку с тяжеловесной макушкой, которая как будто двигалась сама собою (лезла на глаза, когда шапку отодвигали на затылок, и сползала на затылок, когда шапка наезжала на глаза), торгаш начал осматриваться во все стороны широкой улицы. Везде был народ, но никто теперь не обращал на него внимания: кто пел, кто бродил взад и вперед, кто сидел перед домом и разговаривал. Глаза торгаша встретили, наконец, сановитую, важную фигуру Никанора и маленькое лицо жены его. Оба они также на него смотрели. Торгаш дернул вожжами и прямо к ним поехал.
- А что, почтенный, - вымолвил он, останавливаясь шагах в трех от подрядчика и едва удерживая лошадь, которая лезла в растворенные ворота, - что, почтенный… где бы мне постоять - а? Я чай, у вас постоялые-то дворы есть?
- Как не быть! постоялых дворов у нас много, - возразил Никанор.
- Далеко?.. Тпру… пру… эк ее! ворота увидала, так и прет. Пру… - произнес торгаш, удерживая лошадь. - Где ж у вас дворы-то?
- Больше все в нижней слободе, у реки, - сказал Никанор.
- Ну, а как, почтенный, у вас, примерно, постоять можно? - спросил торгаш, лицо которого вдруг заслонилось макушкой шапки, которую сдвинул он на затылок.
Подрядчик и жена его вопросительно поглядели друг на друга; глаза их снова устремились к торгашу, красное лицо которого освободилось теперь от шапки; это был уже человек лет шестидесяти, седой как лунь, и вдобавок еще лысый; добродушная, ласковая наружность его внушала, видно, доверие, потому что Никанор тотчас же сказал ему:
- Остановись, пожалуй, у нас; это можно; у нас не постоялый двор, но все равно: есть где лошади постоять, есть где самому приютиться.
- Ну, вот и ладно! - сказал старик. - Вишь, лошадь-то сама к вам просится, не удержишь никак: ко двору, стало быть…
- Ну, въезжай, когда так! въезжай! - промолвил Никанор, вставая с лавки.