Оставив вожака своего, который сел, пригорюнясь, на лавку в первой половине избы, слепой ощупью направился к хозяйке.
Войдя за перегородку, он ощупал ладонью каждого из присутствующих, расположился подле Филиппа и, приподняв руку, провел, как бы нечаянно, ладонью по лицу его.
- Дальше, брат; я этого не люблю, - проговорил он грубо, отталкивая руку.
- Экой ты какой!.. как же так?.. Ведь вот товарищи тебя видят… а мне так уж, стало быть, и нельзя… и мне хочется!.. Даром у меня глаза-то глядят, как собаки едят, и ничего не вижу!.. "Перебухи-то у меня в пучки сбежали" (глаза у меня в пальцы ушли), там и остались, удержал насилу… Ты этим не обижайся… как те звать-то?
- Евдокимом, - наобум отвечал Филипп.
- Э! ну вот еще и тезка!.. Эка знатная у тебя компания собралась, "масья"! Ты не чаяла, небось, дорогих гостей… оно и все так-то: около проруби и все слетаются белые голуби! - подхватил Фуфаев, - чем-то нас только угощать станешь?.. Не брезгливый народ! давай хоть "креса" (мясца), и то съедим… мы люди заезжие, у тебя добро-то завозное - жалеть, стало, нечего.
- Хлеб ешь, коли голоден…
- Да что хлеб! "Сушак" (хлеб) у нас и свой есть! в своих амбарах много, вишь!
- сказал он, похлопывая по суме старика, который жадно ухватился за нее обеими руками, - чего испугался, дядя Мизгирь? уж полно, нет ли у тебя тут денег, в суме-то?
- подхватил Фуфаев.