Он осадил назад и дал им проехать околицу, после чего выровнялся с возом, который остановился.
- Ты, дядя, куда?
- В Чернево; сказывали, есть такая деревня от вас недалеко.
- Тебе, стало, надо прямо ехать в гору. Там перекресток, часовню увидишь… ступай все прямо, а там забирай все влево… а мне сюда! - довершил он, кивая головою направо, - прощай, дядя!
- Прощай, брат! - сказал старик, провожая глазами рябого мужика, который пустил рысью, расставив ноги, как птичьи крылья. - Ну, брат Тимофей, пора и нам проститься! - заключил дядя Василий, обратившись к Лапше, стоявшему с опущенною головою и руками.
- Прости, касатик, - вымолвил Тимофей со вздохом.
- Ты, я вижу, все об том же… о чем вечор сокрушался, об этом и нонче! - сказал старик, - полно, брат, нехорошо! Ну, право же, не годится так-то… плюнь-ка ты, право, на пустые ихние словеса… этим нечего обижаться, а особливо, коли вины твоей нет никакой. Главная причина, себя призирать надо да трудиться, вот что! А там бог милостив! Обтерпись, говорю… право, обтерпись!
- Нет, уж силушки моей нетути, дядя. Терпели, терпели и конца этому не видим, - возразил Тимофей, уныло поглядывая на деревню.
- Ему говори, а он все свое! - произнес старик с заметным нетерпением. -
Эх, Тимофей, Тимофей! не видал, значит, ты настоящего-то горя. В такой ли тяготе люди живут, да ведь терпят же! Значит, баловство одно, право так. По душе говорю; потому вижу, какой ты есь человек примерно, добрый и все такое… Ты бы хошь на жену на свою поглядел:, что ты, что она - все единственно, горе-то у вас одно, а все держится бодрее тебя, ей-богу, бодрее, а еще баба! Человеку дана, примерно, сила такая - да; надо собою владать, а не то чтобы так, от всякой безделицы опускаться…