Тимофей, которого давно уже тащил мальчик, медленно повернулся к ним спиною и, тяжко покашливая, поплелся к избе своей. Но едва сделал он несколько шагов, как снова услышал свое имя:
- Лапша!
Голос выходил на этот раз из-под ворот, расположенных на одной линии с воротами Тимофея.
- Лапша! - повторил голос, и вслед за тем из-под ворот выставилась долговязая фигура желтоватого Морея, принимавшего вчера участие в беседе с торгашом.
- Что ж, ты мне крупу-то когда отдашь? - начал Морей довольно снисходительно, и вдруг, совершенно нежданно, как будто с этою мыслью о крупе ему попали в грудь раскаленные уголья, он замахал длинными руками, затопал ногами и разразился крупной бранью.
Тимофей стоял понуря голову и слушал; жалкое, болезненное лицо его сохраняло выражение, как будто к нему в ухо нечаянно залетел комар и он внимательно прислушивался к его жужжанью.
- Да, взял, так отдавай! А то что ж хорошего: взял - не отдаешь! Ничего хорошего нет. Мы сами крупой-то скучаем, самим надобно, - подхватил Морей, переходя так же неожиданно на снисходительный тон.
- Пойдем, батя, пойдем! - сказал мальчик, цепляясь за рукав отца и притягивая его к дому.
- Пойдем? Нет, стой, погоди! скажи прежде, когда крупу отдашь? Стой! когда крупу? - воскликнул Морей и снова, как помешанный, замахал кулаками, затопал ногами и так сильно затряс головой, что желтые его волосы совершенно закрыли ему лицо.
Этим бы, без сомнения, не кончилось объяснение, если б Морей не был вдруг развлечен суматохою, поднявшеюся на противоположном конце улицы. Причиной суматохи был, казалось, староста, который говорил о чем-то с одушевлением. Гнев