При таком неожиданном предположении, сделанном Лапшою с тем лишь, чтоб сказать что-нибудь (он не раз уж покушался вызвать жену на разговор), один из маленьких сыновей его и за ним пучеглазый Костюшка быстро ухватились за поняву матери, которая готовилась поставить на стол чашку с квасом; третий мальчик, самый младший, сидевший поодаль от братьев, выпустил из рук ложку, зажмурил глаза, раскрыл рот, затрясся всем телом и вдруг залился воплем.
- Полно, Вася! не плачь! батя так только постращал… это не волк… волки ходят только зимою, - сказал Петя, старший сын, подвигаясь к маленькому брату, чтоб взять его на руки.
- Умник, батюшка, умник! Какие тут волки! Слышь, что Петя-то говорит… Ну, пусти же, пусти! - заговорила Катерина, стараясь высвободить свою юбку, но вместе с тем боясь пошевелить руками, из опасения опрокинуть чашку на стол, - пусти, говорю, оставь! никакого нет волка… Маша, отыми ты их от меня… того и смотри тюрю всю расплескаешь… Придет же ведь этакое в голову! - заключила она, не взглянув даже на мужа.
- Должно быть, вор… на мельницу пробирается… - произнес Лапша, думая этим поправить свою ошибку.
Но и это предположение оказалось неверным. Посреди визга и лая собак послышалась вдруг глухая, заунывная песня, которую тянули несколько голосов.
- Это нищенки! побирушки! - воскликнул Петя, смеясь и оглядывая братьев своих, которые тотчас же умолкли.
Угрюмый, мерный напев делался слышнее и слышнее; вскоре можно даже было различать отрывистые слова песни. Нищие приближались; вместе с ними приближалась и собачья стая. Иногда хор как будто ослабевал и обрывался.
Разъяренный визг собак показывал, что певцы принуждены были переносить внимание от голоса к собственным ногам, которые следовало защищать от нападений; немного погодя, однакож, басистый голос запевалы, гудевший как исполинский шмель, подхватывал с новою силой:
Жил себе сла-а-вен богат человек,
Пил, ел сладко, кормил хорошо.