- А ты и поддался ей! - грубо перебил Верстан, - уж не говорил бы лучше, не срамился!.. Слышь, добрый человек, полно ты ее слушать-то; отдай парня; отдай, говорю; ты отец - стало, и сын твой; дочь у матери, сын у отца под началом - уж это по закону так водится… Что ты ее слушаешь! знамо, баба пустоголовая, с ветру врет, сама своей пользы не ведает. И то сказать: съедим мы, что ли, парня-то?.. цел останется… Главная причина, деньги возьмешь, долги отдашь… Потакай ей, она пуще тебя запутает; уж мы видим, какая баба: заноза!.. Може статься, и пропал-то все через нее… Видано ль дело, чтобы баба такое распоряжение имела?.. Плюнь ты на нее, не слушай! Спасибо скажешь, добрый человек попался, к добру наставил… Деньги возьмешь, долги отдашь… Сам ведь сказывал: нет тебе спокою ни днем, ни ночью.
В короткий промежуток свидания с нищими сегодня утром и накануне Лапша действительно успел уже передать им почти все свои горести. Он, как уже сказано, никогда не пропускал случая жаловаться на горькую судьбу свою; минуты эти были для него лучшими во всей его жалкой жизни; он как будто оправдывал тогда сам перед собою свои слабости и, полный чувства собственной правоты, начинал тотчас же бодриться. Обвиняя Катерину, будто она во зло употребляла свою власть, Верстан сильно польстил ему; Лапша не подтверждал обвинений, не бранил жены, но зато каждый раз, как заходила речь о ней, опускал брови, пожимал плечами, подгибал колени и очень охотно принимал вид жертвы.
Но все, что ни говорил- Тимофей о горьком своем положении, уже было известно нищим, особенно Верстану. Ясно видно было, что Филипп распоясался накануне за попойкой и, передав им кой-какие подробности о брате, указал вместе с тем, как вернее на него действовать. Старый нищий, надо отдать ему справедливость, ловко пользовался уроком: он то возбуждал в нем бодрость, говорил ему, что он, глава семьи, может распоряжаться сыном как хочет, советовал забрать жену в руки; то начинал пугать его, принимался высчитывать долги его, напоминал ему о приезде господ, сожалел о нем, говорил, что господа, наскучившись жалобами на него, верно сошлют его на поселение. Тринадцать рублей, конечно, деньги небольшие, но они составляли почти половину долга; отдав их, Лапша, без сомнения, спасал себя от половины жалоб - судьба его тогда значительно облегчалась… Так говорил Верстан.
Не было сомнения, что старший нищий хлопотал так много совсем не потому, что мальчик полюбился ему или пришелся по вкусу: он о нем мало даже думал; ему было все равно - этот ли, третий, десятый; в нахмуренных, плутоватых глазах его очевидно проглядывало какое-то намерение. Мальчик сам по себе: но он смекнул, видно, с кем имел дело, и убеждал так сильно Тимофея, имея, вероятно, в мыслях воспользоваться его простотою.
В начале разговора Фуфаев часто ввертывал прибаутки, которые для всякого другого, кроме Лапши, служили бы предостережением; но под конец, движимый чувством товарищества и, вероятнее, опасения (несмотря на свои шестьдесят лет,
Верстан владел страшною силой; величина кулаков его была соразмерна его исполинскому росту), Фуфаев перешел на сторону нищего и стал ему поддакивать.
Под влиянием того же чувства к нему раза два присоединялся и дядя Мизгирь.
- Ну, так как же, добрый человек, по рукам, стало быть?- сказал Верстан, когда убедился, что дело почти сделано.
- По мне хоть сейчас… - возразил Тимофей, молодцевато потряхивая головой и приподнимая брови чуть не до корня волос.
- Ладно. Стало, и разговаривать нечего…