Глеб стукнул кулаком в дверь и отворил ее настежь.
- Кто там?
- Я… я… о-о! - отозвался дрожащий, едва внятный голос, по которому все присутствующие тотчас же узнали дядю Акима.
Хозяйка схватила лучину, выбежала в сени и минуту спустя ввела своего родственника.
Аким действительно корчился от стужи, но только не на печи Кондратия, а в собственной сермяге, насквозь пропитанной дождем; вода лила с него, как из желоба. Он дрожал всем телом и едва стоял на ногах.
- Ну, у-у, совсем, знать, разломило, - сказал Глеб, подпираясь веслом и приподымаясь на ноги. - Принес ли, по крайности, хоть деньги-то?
- У-у-у, - отвечал Аким, прикладывая дрожащую руку к пазухе и принимаясь трястись пуще прежнего.
- Ладно, вижу, - промолвил рыбак (взял деньги, вынул их из тряпицы и сосчитал). - Ладно, - заключил он, - ступай скорей на печку… Много трудов принял ноне, сватьюшка!.. Я чай, и завтра не переможешься: отдыхать да греться станешь?
В этот вечер много было смеху, к совершенному неудовольствию тетки Анны, которая не переставала вздыхать и ухаживать за своим родственником. Но веселое расположение Глеба превратилось, однако ж, в беспокойство, когда увидел он на другой день, что работник его не в шутку разнемогся.
"Вот скучали, хлопот не было, - думал рыбак, - вот теперь и возись поди! Что станешь с ним делать, коли он так-то у меня проваляется зиму? И диковинное это дело, право, какой человек такой: маленько дождем помочило - невесть что сделалось, весь распался, весь разнедужился… Эх! Я и прежде говорил: пустой человек - право, пустой человек!"