Предчувствия не обманули Глеба. Дядюшка Аким подавал надежду пролежать если не всю зиму, так, по крайней мере, долгое время. Он лежал пластом на печи, не принимал пищи, и лишь когда только мучила жажда, подавал голос. Так прошло несколько дней.
Раз вечером, когда все семейство рыбака, поужинав, собиралось спать, с печки нежданно послышались раздирающие стоны.
- Чего тебе? - нетерпеливо спросил Глеб.
- Батюшка, - проговорил Аким прерывающимся голосом, - чую… ох… чую, смерть моя близко!.. Не дайте… отцы… помереть без покаяния!..
Глеб кивнул головой Василию, вышел с ним в сени и велел сходить как можно скорее в Сосновку за священником.
Минуту спустя посреди свиста ветра и шума дождя раздались шаги удаляющегося парня.
Василий возвратился с священником поздно в ночь на телеге. Исповедавшись и причастившись, больной как будто успокоился, и несколько часов не слышно было его голоса. Но в полдень стоны его раздались с новой силой. Больной стал призывать по имени то того, то другого. Семейство рыбака, не выключая Василия, который только что вернулся из Сосновки, окружило Акима, уже перенесенного на лавку под образа. Никто не плакал, но ни одно лицо не выражало равнодушия. Все молча, задумчиво смотрели на бледное, изрытое лицо больного, слегка освещенное серым осенним днем.
- Чего тебе, кормилец мой? - спросила Анна, наклоняясь к нему и едва сдерживая слезы.
- Гри… Гришутку!.. - мог только произнести умирающий.
Глеб взял мальчика и поставил напротив лавки.