Он стал размышлять о сущности и естестве жизни господской. А господ видел Рощин на своем веку много, во всем городе, почитай, половина господ, и никак ума не приложишь, чем эти господа существуют. Конечно, банки, конторы, присутственные места и все такое, там эти господа и сидят. С другой же стороны, господ как будто несоизмеримое множество. Одет в сюртучок, манишку, сапоги чищены и взгляд строгий – господин, иначе не назовешь, а чем он промышляет…
– И вот сколько в Питере бар, – сказал Рощин, – так и во все конторы не втиснешь, ан, втиснешь. Нет, не упоместятся, – сказал, вздохнув, он, – а чем живут, поди же ты, все господа…
Через полчаса затосковал Рощин о седоке так крепко, что дернул со злости вожжами, и лошадь, испуганно вздрогнув всем телом, стала грызть удила.
– Извозчик! – крикнули с тротуара.
– Я-с… вот-с, – стремительно отозвался Рощин, перегибаясь с козел, и даже просиял: перед ним, одетый с иголочки, молодой, краснощекий здоровяк-барин помахивал нетерпеливо тросточкой.
– По часам, – сказал барин, – согласен?
– Хорошо-с, рублик-с, – угодливо сказал Рощин, – а долго прикажете ездить?
– Там увидим.
Барин вскочил, уселся и закричал:
– Ну, пошел живо на Сергиевскую.