Остальные, где в одиночку, где кучками, дрались уже, стиснув зубы, с упорным врагом, встретившим нас прикладами и штыками. Прыгнув в окоп, я был разъярен, как тигр; не преувеличивая, я готов был биться до последнего издыхания.
Осмотревшись, я увидел, что на Михальченко напали Два рослых шваба, и он, притиснутый к стене окопа, отбивается от них ружьем без штыка – штык сломался. Я бросился на ближайшего немца. Он, увидев, что я замахнулся, оставил Михальченко и повернулся ко мне, в то время, как его товарищ продолжал атаковать Михальченко. Я обманул немца, упав на колено; пока его штык пронесся над моей головой и вернулся обратно, я пронзил врага в бедро, и он, заскакав на одной ноге, упал.
В густоте и сумятице боя, настолько тесного, что многие, кипевшие жаждой драки, не в силах были даже взмахнуть ружьем, – так плотно, спина к спине, грудь к груди набились люди в траншею, – я увидел сквозь случайный просвет среди дерущихся, как Урусов, человек громадного роста, стряхивал со штыка заколотого немца. Сбоку от меня работал Кабанов, и я присоединился к нему. Наши штыки мелькали в пыли окопа, как молнии, стуча о встречную сталь. Никто не рассчитывал и не изощрял ударов: били как придется, и куда придется, и кого придется, и вся эта страшная кадриль напоминала прыганье кофейных зерен в воронке ручной мельницы – скрывались, исчезали одни, появлялись другие… Вдруг я заметил, что вокруг творится что-то неладное… Я увидел, что все вокруг меня без ружей, и не понять было мне – кто это: русские или немцы… Наконец, я различил русский язык, крики, брань, угрозы, возгласы удивления. Я опомнился. Словно пелена спала с моих глаз, и я увидел, что нахожусь только среди своих, возбужденно тыча штыком во все стороны.
– Где немцы? Куда они девались? – закричал я.
– Э! Померещилось! – сказал Урусов, бережно, на всякий случай, схватив меня за руки. – Немцы, как мы в окопы повскакали, чичас все утекли, а ты кричишь и кругом кидаешься… Это тебе привиделось.
Он говорил правду. Но я и сейчас, ясно, до мельчайших подробностей помню все вышеописанное.
Охота на Марбруна.
Москва! Сердце России! Я вспомнил твои золотые луковицы, кривые переулки, черные картузы и белые передники, сидя в вагоне поезда, бегущего в Зурбаган. Я русский. Я вспомнил тебя, Москва, и тотчас забыл, так как пейзаж, наблюдавшийся мной из окна вагона, был экзотичен до последнего камня; пейзаж этот следовало именно изучать, подобно таинственным письменам Востока.
Я только что проводил глазами желтовато-красные скалы, увитые почерневшей от жары зеленью, и группы деревьев меж ними, с крупными, торчащими вверх, подобно массе щитов, лубкообразными листьями, как поезд, дрогнув на тормозах, уменьшил ход, а затем резко остановился. Небольшой толчок – сила инерции – заставил меня упереться руками в противоположную скамейку. В купе, кроме меня, никого не было. Я вышел на площадку в сопровождении нескольких встревоженных пассажиров, покинувших свои отделения ради любопытства и страха. Мы только что миновали станцию, и внезапная остановка извиняла тревогу.
– Что случилось? – спросил я кондуктора, торопливо возвращающегося от паровоза.