Перебивая одна другую, служанки, как умели, рассказали зимнюю жизнь: натопленный дом, езда в санях, мороз, скрипучий снег, коньки, лыжи и то, что называется: «щеки горят».
— Но ведь это только привычка, — возразила Джесси, немного сердясь, — поставим вопрос прямо: хочется вам, сию минуту, отправиться на свою родину? Как раз там теперь… что у нас? Апрель; там теперь сани, очаг и лыжи. Отбросьте патриотизм и взгляните на сад, — она кивнула в сторону окна, — тогда, если хватит духа солгать, — пожалуйста!
— Конечно, здесь о-очень красиво… — протянула Эрмина.
— Цветов такая масса! — сказала с жадностью Герда. Джесси сдвинула брови.
— Да или нет? Под знамя юга или в замерзшие болота севера?
— Что ж, — просто сказала Герда, — мы еще молоды, поживем здесь.
— Ну, что вы за лукавое существо! — воскликнула Джесси. — Как можете вы, в таком случае, желать, чтобы ваше цветущее лицо было семь месяцев в году обращено к ледяным кучам? Что это? Что это за звуки?!
Женщины умолкли, прислушиваясь. Через раскрытые окна слышались гневные восклицания и тяжкие, глухие шлепки.
— Опять! — вырвалось у Эрмины. Джесси внимательно всмотрелась в нее.
— Это еще что?! — спросила она.