— Никуда он не переехал, он просто в тюрьме, — отвечал сапожник, тревожно оглядываясь по сторонам. — Иди, иди прочь! — прибавил он, выталкивая меня за дверь — за мной следят, смотрят, с кем я знакомство вожу, иди.
— Да вы посмотрите, может быть, и вы купите вместо Баджи, — просил я, начиная вытаскивать ананас им кармана — я вам уступлю дешево, за шиллинг, за девять пенсов!
— Оставь, оставь, положи его назад! — закричал сапожник, дрожа от волнения и своими грязными руками втискивая ананас обратно в мой карман. — Уйди, говорят тебе, не то я сейчас перережу тебе горло.
С этими словами он схватил со своей скамьи острый, блестящий нож и бросился на меня с таким гневом, что я, боясь за свою жизнь, убежал со всех ног подальше от него.
Все было против меня! Кроме Баджи Симмонса, я не помнил адреса ни одного из знакомых мне покупщиков. Что мне теперь делать с этим противным ананасом? Лучше бы вместо него я стащил две-три груши или два-три апельсина: я мог бы продать их прохожим, а с ананасом куда мне сунуться? Начни я его предлагать всем встречным, так, пожалуй, придется посидеть там же, где теперь Баджи Симмонс. Что же мне делать? Остается одно: самому съесть ананас. Я никогда не едал этого фрукта и теперь охотно променял бы его на добрый кусок черного хлеба, но мне не оставалось выбора и потому я, дойдя до Бедфорда, остановился на площади, загроможденной разными экипажами и телегами, влез в одну телегу и, притаившись там, съел весь ананас до самого стержня. Последствия этого дорогого ужина оказались самые неприятные. У меня так сильно разболелся живот, что я просто не мог шевельнуться. Я просидел в телеге до половины ночи, но тут руки и ноги мои до того разболелись от холода, что я должен был вылезть вон и начать растирать их. К счастью, я заметил в углу площади кучу навоза, от которого валил густой пар. Я тотчас направился туда и очень удобно провел в теплом навозе все время до рассвета.
Как я жил весь следующий день, мне трудно рассказать. Помню только что я без цели бродил по разным улицам, голод не мучил меня, но я чувствовал какое-то странное онемение, так что мне даже не было охоты сделать что-нибудь для облегчения своего положения. Вечером я заметил, что на одной стороне улицы собралась кучка народа. Я подошел ближе и увидел, что все слушают пение мальчика. Я также стал слушать. Песня была мне знакома, это была одна из ирландских песен, которым я выучился у миссис Бёрк; мальчик пел недурно, только голос его как-то совсем не подходил к смыслу слов. Однако пение его понравилось, и по окончании песни в шапку его посыпалось столько полупенсовых монет, что я в удивлении вытаращил глаза.
«Что если бы и мне приняться за то же, мелькнуло у меня в голове. Ведь это во всяком случае честное средство добывать пропитание, это лучше и воровства, и нищенства. Мне немного нужно, если хоть один из десяти, даже из двадцати прохожих даст мне полпени, то с меня и довольно!»
Я сделал несколько шагов, стараясь припомнить слова и мотив песни, затем остановился и запел. Странное дело! я был вовсе не робкий мальчик, для своего удовольствия я мог во все горло весело петь и кричать на улице, но тут на меня вдруг напала удивительная застенчивость, Меня как будто пугал звук собственного голоса, и когда две маленькие девочки остановились послушать меня, я сделал вид, что шалю, перестал петь, начал прыгать и смеяться, точно мальчик, вышедший на улицу просто позабавиться. Но мне стало стыдно своей слабости. Я призвал на помощь все свое мужество и решил, как только девочки уйдут, тотчас же приняться за дело. Я твердо стал перед дверями кабака на углу улицы и затянул песню. Через несколько минут около меня остановился мальчик, потом старик и женщина, потом служанка с кружкой пива.
— Ну, эту послали за делом, — подумал я, увидев ее, — а она стоит и слушает, значит недурно!
Это ободрило меня и я стал петь с большей уверенностью. Мало помалу толпа вокруг меня все прибывала, и когда я кончил песню, ко мне протянулись три-четыре руки с пени и полупенни. Особенно сильное впечатление произвело мое пение на одного полупьяного ирландца.