— Какая славная пьеса, не правда ли, Смит! — сказал он, пока мы проталкивались сквозь толпу при выходе из театра. — В ней так хорошо показано, как человек становится все хуже и хуже, пока сделается настоящим негодяем. Любовь матери бесконечна. Это, я думаю, значит что если мать умрет, так она сверху глядит на нас и видит все, чтомы делаем. Правда ведь, Смит?
— Да, я думаю.
— О мачехах там ничего не сказано, Смит, я думаю, твоей пришлось бы смотреть на тебя снизу вверх, а не сверху вниз, как ты думаешь?
Я постарался засмеяться в ответ на его слова, но в душе мне было вовсе не до смеха.
— Все равно, у тебя есть настоящая мать, которая глядит на тебя сверху. Правда, Смит? Да что с тобой? О чем ты плачешь, Смит?
В эту минуту мы вышли на улицу.
— Полно, перестань, — утешал меня товарищ, — тебе не нужно ходить смотреть чувствительные пьесы, если ты такой слабый. Что, у тебя нет платка? На, возьми мой.
И он подал мне какую-то грязную тряпку.
— Ах, Рип!
— Ну, перестань же! Ты верно нездоров! Успокойся, смотри, уже десять часов, нам пора по домам! Мне придется идти далеко. А ты где живешь? К которому часу тебе надобно вернуться? Где лавка твоего хозяина?