Последний вопрос он сделал тревожным голосом, как будто у него опять мелькнуло подозрение.
— Я не живу в лавке, — проворил я прерывающимся голосом, наклоняясь ближе к его уху, — у меня нет хозяина.
— Нет хозяина? Так чем же ты живешь? Где ты работаешь?
— Нигде, если наше прежнее дело не назвать работой.
— Наше прежнее дело! — с удивлением вскричал Рип. — Неужели ты в самом деле не переменился, Смит? Нет, это не может быть!
— Да я переменился, — рыдая, отвечал я, — только я переменился тем, что стал еще хуже, вот как в пьесе.
Рипстон простоял с минуту задумавшись, глядя на меня с недоумением. Потом он тряхнул головой, что всегда означало у него принятие какого-нибудь решения, и спросил.
— Ты об этом и плачешь, Смит?
— Да, об этом.
— Значит, ты хочешь перемениться?