Я не берусь описать чувства, волновавшие меня, когда я вышел из полицейского управления и побежал назад в улицу Кит. У меня не было в голове ни одной определенной мысли; я знал только одно, что буквально исполню приказание инспектора, так как он обещал дать мне средства вести честную жизнь. Я не думал, что подвергаю себя при этом какой-нибудь опасности, иначе я наверно опять бежал бы от полиции. Когда я вернулся в улицу Кит, Джорджа Гапкинса не было дома, и мне отворила дверь жена его. Я думал, что она очень удивится, увидев меня, но она, напротив, пристально посмотрела на меня и затем весело вскричала:
— А, ты вернулся, Джим!
— Да, я останусь здесь, — отвечал я.
— Ну, и отлично, я очень рада, что ты останешься! — вскричала она.
— А вы же мне говорили, чтобы я ушел, — с удивлением заметил я.
— Ну, да, ты ушел и опять пришел, я очень рада!
Через несколько минут она спросила меня, помню ли я имена сообщников моего хозяина и то место, куда они хотят идти сегодня ночью. Я назвал ей и то и другое.
— Отлично, Джимми! — вскричала она, опять смеясь своим странным смехом. — Ты умный мальчик, умеешь и помнить секреты, и хранить их! Славная штука, не правда ли? Ха, ха!
— Да-с, очень, — пролепетал я, и в сильном волнении бросился наверх в свою спальню.
Я так и не узнал, подозревала ли она, в чем дело. В четыре часа она оделась и ушла куда-то, оставив меня одного дома. Около семи часов вернулся Джордж Гапкинс. Он сначала рассердился, не застав жены дома, но потом повеселел и за чаем шутил и разговаривал со мной самым добродушным образом. Мне было очень тяжело слушать его шутки. Лучше бы он злился и ворчал на меня, тогда мне легче было бы на сердце. После чая он спросил: