Отец вдруг стал кроток.
Мы сошли вниз и постучались в дверь к старому Дженкинсу. Он вышел к нам заспанный, протирая глаза, и тотчас же втащил отца в свою комнату.
— Вы были наверху, Джим? — спросил он встревоженным голосом.
— Нет, — отвечал отец: — что там такое случилось?
— Дело дрянь! — проговорил старик все тем же встревоженным голосом. — Моя старуха не велела мне пускать вас туда. Она и за доктором послала, туда нашло много женщин, да доктор всех выгнал, говорит, нужны тишина и спокойствие.
— Доктора всегда это говорят, — спокойно заметил отец.
Это спокойствие, как кажется, не понравилось мистеру Дженкинсу.
— Ничего не понимает! — проворчал он сквозь зубы. — Ну, как тут приготовить его понемножку! — и затем, обратившись к отцу, сказал решительным голосом:
— Надо вам знать, Джим, что там плохо, совсем плохо! — он указал пальцем на потолок.
На моего отца подействовали не столько слова мистера Дженкинса, сколько тон, которым они были произнесены. Он видимо был поражен до того, что не мог говорить. Он снял шапку и присел на стул возле окна, держа меня на коленях.