— Она вас все ждала, — проговорил Дженкинс после минутного молчания: — чуть стукнет наружная дверь, она сейчас: вот это мой Джим! Это его походка! Я знаю!
— Она меня ждала? Меня хотела видеть? Как это странно! — вскричал отец.
— Она говорила и еще более странные вещи, — продолжал Дженкинс: — она говорила: «Я хочу поцеловать его, я хочу, чтобы он держал меня за руку, я хочу помириться с ним перед смертью!»
Отец быстро вскочил со стула, прошелся два, три раза по комнат, — так тихо, что едва слышно было, как его кованные сапоги прикасались к полу, — остановился спиной к Дженкинсу и лицом к картин, висевшей на стене, и простоял так нисколько минут.
— Дженкинс, — сказал, он наконец, продолжая смотреть на картину: доктор всех прогнал оттуда… Я боюсь идти туда… Сходите вы, позовите свою жену!
Дженкинсу видимо неприятно было исполнять это поручение, но ему не хотелось своим отказом тревожить и без того огорченного отца. Он вышел из комнаты, и вскоре мы услышали шум его шагов, поднимавшихся по лестнице. Через нисколько секунд в комнату вошла сама миссис Дженкинс вместе со своим мужем. Увидя нас, она всплеснула руками, упала на стул и начала громко рыдать. Я ужасно перепугался.
— Что же мама встала теперь? — спросил я у неё.
— Встала? Нет, мой бедный ягненочек, — отвечала она, задыхаясь от слез: — нет, бедный сиротка! Она никогда уж больше не встанет.
На минутку отец отвел глаза от картины и взглянул на миссис Дженкинс, как будто хотел что-то сказать, но промолчал.
— Она умирает, Джим, — продолжала Дженкинс. Доктор сказал, что нет надежды спасти ее!