И миссис Дженкинс снова зарыдала. Старый муж её ходил вокруг неё и старался утишить ее. Я не хорошо понял что она сказала, но слова её почему-то сильно перепугали меня, я подбежал к ней и спрятал голову в её коленях. Отец, казалось, не обращал на нас внимания. Он прислонился лбом к стене, и вдруг я услышал странный звук: пит, пат, пит. Картина, которую он так внимательно разглядывал перед тем, была приклеена к стене только верхней частью, нижний угол её заворотился, и, вероятно, слезы отца, падая на этот угол, производили странный звук: пит, пат.
Вдруг он сделал усилие над собой, вытер глаза носовым платком и повернулся к нам.
— Доктор, наверху? — спросил он.
— Да, конечно, неужели я бы оставила ее одну!
— Я пойду туда, — решительным голосом проговорил отец.
— Нет, не ходите, Джим, — убеждала Дженкинс: — доктор говорит, что ей нужен покой, что всякое волнение усиливает её страдания.
— Говорю вам, что пойду, — повторил отец. — Бедняжка! Она хочет держать ту руку, которая так часто била ее! Она просит меня помириться. Подождите здесь, миссис Дженкинс, может быть, ей надобно сказать мне что-нибудь по секрету.
Он вышел из комнаты, но в эту самую минуту сверху раздался нетерпеливый голос доктора.
— Миссис, как вас там! Идите скорее сюда! Нужно же ей было уходить именно теперь!
Миссис Дженкинс вскочила с места и бросилась наверх, за ней пошел и отец.