— Да они совсем как сумасшедшие делаются; коли их не обрить, они себе все волосы вырвут, — отвечал Моульди.
— Ах, какая беда! — Так это бедный Смитфилд умрет! — Бедняга Смитфилд!
И Рипстон заплакал. Я едва верил глазам своим, но эта была правда, он плакал.
Я не испугался и даже не удивился тому, что у меня, по словам Моульди, была горячка. Горячка была самая худшая болезнь, какую я знал, а я чувствовал себя очень и очень худо. Я знал кроме того, что горячка смертельна, но даже это не пугало меня. Мне хотелось одного, чтобы меня оставили в покое, чтобы никто не трогал меня, не говорил со мной. Рипстон и Моульди продолжали шептаться в другом углу фургона; я слышал и их шепот, и разговоры, смех и ругательства мальчиков, игравших в карты, и топанье ног, и всякие другие звуки. Понемногу все стихло, только товарищи мои продолжали разговаривать. Я рад был, что они не спят; мне ужасно хотелось пить, и я попросил Моульди достать мне глоток воды.
Товарищи всполошились.
— Полно, дружище, — уговаривал меня Моульди ласковым голосом: — как же я тебе достану воды, ведь ты знаешь, что у меня нет никакой посуды, потерпи, полежи спокойно до пяти часов, тогда придут перевозчики, и ты можешь пить, сколько хочешь.
— Ах, я не могу ждать до пяти часов! Моульди, право не могу, я с ума сойду! Не говори мне, чтобы я ждал до пяти!
— Ну, хорошо, я не буду говорить, только ведь это правда, оттого я и сказал.
— А который теперь час?
— Должно быть около часу.