— Экий бедняжка! — сострадательно заметил фургонщик — если оставить его здесь, он наверное умрет, надобно свезти его хоть в работный дом. Хочешь в работный дом, мальчик?
Мне было все равно, только бы не домой, не в переулок Фрайнгпен. Я был так слаб, что не мог говорить; на вопрос фургонщика я только утвердительно кивнул головой. Добрый человек заботливо обернул меня попоной своей лошади и, взяв лошадей под уздцы, вывез фуру из под Арок; Рипстон все время сидел рядом со мной в фургоне.
Моульди, несмотря на свою боязнь горячки, не мог расстаться со мной не попрощавшись. Я услышал, что он цепляется руками за задок фургона и, взглянув в ту сторону, увидел его грязное лицо, с состраданием обращенное ко мне.
— Прощай, Смитфилд! — сказал он мне и затем обратился к фургонщику: — На нем лежит моя куртка, так вы, пожалуйста, скажите в работном доме, пусть ее спрячут и отдадут ему, коли он выздоровеет. Ну, прощай, голубчик Смит! Не скучай! — и он исчез.
Рипстон остался в фургоне, пока мы не выехали; затем он крепко пожал мою горячую руку, с любовью посмотрел на меня, плотнее завернул меня в попону, перескочил через задок фургона, и, не говоря ни слова, ушел прочь.
Глава ХV
С помощью доктора Флиндерса мне удается остаться в живых. Я ухожу из работного дома
Добрый фургонщик привез меня в работный дом. Там меня раздели, обмыли и уложили в постель. Все говорили что мне очень плохо, однако, странное дело, я не чувствовал себя особенно дурно. Я лежал очень спокойно и удобно у меня ничего не болело. Если бы кто-нибудь спросил меня, что лучше: быть здоровым под темными арками или лежать здесь в горячке я бы, не задумавшись, выбрал последнее. Да и чего было задумываться, горячка не причиняла мне никакой боли. Я не испытывал и двадцатой доли тех страданий, какие перенес от зубной боли в фургоне. Постель у меня была чистая и мягкая, лекарство не особенно противное, а бульон, которым меня кормили, превосходный. И однако все, даже доктор, смотрели на меня как то серьезно, все подходили к моей постели осторожно и говорили со мной тихим, мягким голосом, точно думали, что я ужасно как мучаюсь. Не раз приходило мне в голову, что я, может быть, попал сюда по ошибке, что у меня совсем не та страшная болезнь, которую называют горячкой, что, как только ошибка откроется, меня тотчас же выгонят прочь.
Не знаю сколько времени пролежал я таким образом, но помню, что раз утром я проснулся как то больше похожим на себя, на такого самого себя, каким я был до болезни. Все с удивлением глядели на меня. Сиделка, подавая мне завтрак, чуть не разлила его, начав что-то рассуждать о людях, которые спасаются от гроба; надзирательница остановилась подле моей постели и сказала:
— Ну, его, кажется, не скоро придется хоронить!