Белые занавесочки, ковёр, серебряный подстаканник, красная скатерть гостевали и в Тарнополе, и в Коростышеве, и в Каневе на Днепре, чтобы вновь и вновь путешествовать в ящиках и чемоданах.
— Ковёр у вас хороший,— сказал Крымов и усмехнулся тому, насколько слова, сказанные им, не соответствовали его мыслям.
Адъютант показал на фанерную перегородку, за которой отдыхал начальник тыла.
Завитая девушка, единственная в комнате говорившая полным голосом, сказала красноармейцу, паковавшему вещи:
— Не кладите самовар под низ, помнётся, чайник в ящик надо класть, сколько раз говорилось, генерал уже замечания делал.
Красноармеец посмотрел на неё тем особым, укоризненным и кротким взором, которым глядят пожилые крестьяне на городских красавиц, живущих нетрудной жизнью, и вздохнул.
— Коля,— сказала девушка адъютанту,— насчёт парикмахера не забудь, генерал перед дорогой бриться хотел.
Крымов глядел на девушку, щёки её были румяны, плечи развиты, как у взрослой женщины, а круглые, по-апрельски синие глаза, маленький нос, пухлые губы казались совершенно детскими. Руки у неё были большие, трудовые, с красным маникюром на ногтях. Ей не шла щеголеватая суконная пилотка и завитые волосы, куда больше красил бы её ситцевый платочек, накинутый на светлые косы.
В комнату вошёл, попыхивая трубкой, новый посетитель, капитан.
— Ну как? — участливым шёпотом, точно справляясь о больном, спросил он.