— Товарищ комиссар, противник! — крикнул вбежавший в комнату политрук. И сразу комнатка комиссара, которую ординарец старался обставить поуютней, и мысли о брате, об уральских лесах и озёрах исчезли, испарились, как испаряется лёгкая капля, упавшая на раскалённый чугун!
Война бушевала в мире, и возвращение к войне было просто и естественно, как естественно утреннее пробуждение.
Через несколько минут Крымов был уже на пустыре, где завязался бой с немецкими танками.
Резким голосом он крикнул Саркисьяну:
— Доложите, что происходит!
Саркисьян, разгорячённый удачной стрельбой по немецким танкам, налитый красно-синим румянцем, ответил:
— Товарищ комиссар, веду огонь по прорвавшейся танковой группе противника. Подбил две тяжёлые машины!
Он подумал, что неплохо бы получить справку от адъютанта бригады о том, что танки подбиты его дивизионом. Ведь на Дону был случай, когда за подбитую Саркисьяном самоходку благодарность получила артбатарея…
Но поглядев на лицо Крымова, он забыл сразу про свои житейские мысли,— никогда, даже в самые трудные, боевые времена не видел он такого лица у комиссара.
Немцы вышли на берег Волги, на окраину Сталинграда, да не на окраину, они вторглись в сердце Сталинграда,— заводы были сердцем Сталинграда!