Перейдя с Оки (вероятнее, всего — р. Упою) на Дон и продолжая свой путь по Дону, Мадьяры в то же время вступили в хозарские владения. Хозары вероятно сами назначили им местности для кочевьев. По свидетельству Константина Багрянородного, который почерпал свои сведения (как выше замечено) между прочим и из славянских источников, эта страна, занятая Уграми, называлась Лебедией (Λεβεδία). Остается определить ее местоположение.
По словам Константина, „Лебедией“ называлась эта страна по имени первого воеводы Мадьяр Лебедиаса. В ней протекает река Χιδμάς или иначе Χιγγυλούς; она находилась по близости от земли Хозар. Никаких более точных сведений мы о ней не имеем. Впоследствии из этой страны Мадьяры, вытесненные Печенегами, переселились в страну „Ателькузу“, где во времена Багрянородного жили Печенеги. Имена „Лебедия“ и „Лебедиас“, славянское происхождение которых очевидно, не могут не напоминать нам однородных географических названий в России: Лебедян (на Дону) в Тамбовской губернии, гор. Лебедин в Харьковской губернии, Лебедин лес (ныне Черный лес) в Екатеринославской губернии и проч. Но есть ли какая-нибудь непосредственная связь между этими названиями и именами земли и вождя у Константина Багрянородного, это — вопрос, для решения которого, к сожалению, нет положительных данных. Большая часть ученых, имея в виду гор. Лебедин Харьковской губернии и Лебедин лес Екатеринославской губернии, помещали и Лебедию Константина в эти местности[17]. При этом принималась в расчет упомянутая Багрянородным р. Χιδμάς или Χιγγυλούς, тождественная, кажется, с упомянутой в другом месте (с. 42, р. 179) рекой Σιγγούλ, в которой нельзя не узнать р. Ингула (или Ингульца). И так, согласно с этим, Лебедия должна была простираться между реками Доном и Днепром, в Харьковской губ., на юго-запад по направлению к порогам Днепровским и за Днепр, в область рек Ингульца и Ингула. С другой стороны некоторые исследователи, имея в виду не Лебедин Харьковской губ., а Лебедянь Тамбовской, помещали мадьярскую Лебедию по верхнему течению Дона, в западный угол Тамбовской губ. и в смежные местности.
Однако мы не считаем возможным на основании одних этих гадательных сопоставлений с уверенностью определить местоположение Лебедии в той или другой из означенных стран. Вообще, существовал ли действительно целый край (вместивший всю орду мадьярскую) по имени Лебедия, и затем в каком отношении стоит это географическое название к личному имени вождя Лебедиаса у нашего писателя, это вопросы, для решения которых показания одного Константина Багрянородного не достаточны[18]. В свидетельствах последнего для нас всего важнее то, что у него с пребыванием Мадьяр в южных степях России, по соседству с Хозарами связаны имена чисто-славянского происхождения. Из этого факта мы, кажется, имеем полное право сделать вывод, что Мадьяры, прибыв по верхнему Дону в южно-русскую степную страну и расположившись рядом с Хозарами, вошли тотчас же в самое близкое соприкосновение с Славянами (русскими), поселения которых простирались тогда уже на восток по левым притокам Днепра, верхнему течению Оки и даже вероятно по верхнему и отчасти среднему Дону. Самое же имя „Лебедия“ доказывает только древность и распространенность топографических названий этого корня на Руси: и до сих пор они в значительном числе разбросаны по разным концам России[19]. Гор. Лебедин Харьковской губ. действительно заслуживает в данном вопросе нашего особенного внимания, но лишь потому, что на ту же местность как на место угорских кочевьев, наводит нас другое соображение, еще гораздо более убедительное. Именно в Книге Большого Чертежа означена речка Угрин в нынешней Харьковской губ., впадающая в р. Уды, приток Донца[20]. В этом названии „Угрин“ (как и в р. Угре) действительно нельзя опять не видеть следа Угров, которые в течение некоторого (не слишком незначительного) времени кочевали в этой местности. И это название, без сомнения, было дано Славянами, которые следовательно в ту эпоху уже жили в этих краях[21].
Что касается упоминания Константином реки Χιγγυλούς (где, без сомнения, разумеется Ингул или Ингулец), протекающей в Лебедии, то оно никак не дает еще права отыскивать эту страну по ту (правую) сторону Днепра, а свидетельствует, по нашему мнению, лишь о том, что Мадьяры, приютившись во владениях хозарских, не ограничили своих скитаний и хищнических предприятий какою-нибудь определенною местностью; напротив, отдельные их отряды, вскоре по прибытии в придонскую степь, продолжали движение на юг и юго-запад, располагаясь своими „вежами“ то тут, то там, где позволяли обстоятельства и природные условия, и совершая в то же время грабительские набеги в разные стороны. Оттого-то они так рано (в перв. полов. IX в.) появляются уже на нижнем Дунае и затем на Крымском полуострове.
Выдержка из письма Н. Я. Данилевского
Я считаю, что тот путь, которым вы заставляете идти предков нынешних Мадьяр из их прародины в Лебедию есть путь невозможный. Прежде всего позвольте сделать одно замечание. Говорю о путях торговых в Биармию, кроме западного и восточного, против которых ничего возразить нельзя. Но был еще, говорите вы, средний путь, и назначаете его по Дону до верховьев и Пронею в Оку. Я думаю, таких был не один, а много. Вы сами назначаете другой для Мадьяр в Лебедию — Упой и в верхний Дон, следовательно и торговля могла тут идти, но почему же ей было не следовать с Дона в Воронеж и оттуда Цной, почему не идти Хопром и потом Сурой, совершенно минуя Оку, — ведь тут большой крюк выкидывается. Но это только так, к слову. Этим я хотел только показать, что если Уграм надо было идти путем, проложенным прежде торговлею, то они могли выбрать любой и всего лучше кратчайший. Впрочем, что до меня касается, то я полагаю, что ни одним из этих путей они идти не могли, и все по одной и той же причине, что по всем этим путям они перемерли бы с голоду. „Средством их пропитания по пути были, разумеется, все те же охота и рыболовство, т. е. занятия, которыми они существовали и на родине“. — Но позвольте, сколько же их было? Мало не могло быть, — иначе они распустились бы в массе других народов, да и не могли бы размножиться через 60–70 лет их пребывания в Лебедии и Ателькузу на столько, чтоб вынесши много войн, в особенности две с Болгарами (и Печенегами в Ателькузу) явиться уже могучею ордою на Дунае и Тиссе. В приведенном вами свидетельстве ибн-Дасты говорится, что они выступали в них с 20,000 всадников. Таково, значит, было число выставляемых ими воинов, следовательно все число душ с женщинами и детьми должно было доходить по крайней мере до 80,000 и, вероятно, до 100,000 человек. У нас в казацких войсках, где все взрослое мужское население служит, при величайшем напряжении сил выставляется 1 / 6 общего народонаселения; полагаю, что у Мадьяр выходили в поле люди еще более старые, и потому вместо 1 / 6 кладу 1 / 5 до 1 / 4. Больше невозможно.
И такая масса людей от 80,000 до 100,000 человек, не рассеянных по огромному пространству, а идущих более или менее скученно, и следовательно производящих шум и гвалт и распугивающих этим самым дичь, должна была исключительно ею (и рыбой — о рыбе после) питаться. И какая же это дичь? главное — птицы, зайцы, изредка лоси, — зубров, вероятно, не было, ибо иначе как бы не сохранились они в огромных лесах Вел. России, если не до наших дней, то хоть до прошедшего или XVII столетия. Но ведь одной птицы средней величины на человека в день мало, следовательно, если шествие их продолжалось только 200 дней, то надо бы было им перебить 20.000,000 штук тетеревов или соответственное количество другой дичи. Но вероятно они шли долее, тут и зимовали хоть раз. Что касается до рыбы, то вообще существует, преувеличенное понятие о количестве ее в реках столь отдаленных от устьев, как Волга, Ока и в особенности притоки их. Преувеличено понятие о количестве рыбы даже в таких больших реках, как Печора, Обь. Я сам видел, как в Печоре выволакивали огромный невод (в сотни сажень длины) и вытаскивали несколько десятков мелких рыбенок. Рыбы много, достаточно для прокормления большой массы людей только в низовьях таких рек, которые впадают в слабо-солёные моря, потому что те же породы живут на обширных пространствах моря, которые в известные времена года теснятся в устье рек. Таковы Урал, Волга, Терек, Кубань, Дон, Кура. Но ни одна из рек, впадающих например в Черное, уже более солёное море, таких масс рыбы не представляет, а за тысячи верст от устьев существуете только та рыба, которая в них постоянно живет, а количество такой не может быть велико. Из моря же так высоко поднимается уже незначительное количество.
Да притом чем ловить эту рыбу? Единственное орудие, позволяющее доставать разом громадное количество, — большой невод. Не могли же они тащить невода с собою, предполагая даже, что знали его употребление. Да и реки лесные завалены коршáми[22], не позволяют тянуть большим неводом, — для этого нужно расчистить тони. Значит, они должны были довольствоваться вершами[23]. Но ими 100,000 не прокормились бы. Это раз. А другое, по обширному дикому лесному пространству огромному количеству людей и пробраться нельзя. Берега рек сплошь до воды заросли лесом, завалены валежником. Торговцы, какие-нибудь десятки человек, едут на лодках, но как пробраться пешком? Я говорю это, потому что ездил такими реками в Архангельской губ., а таково должно было быть в IX веке все Покамье и Поочье. Вы сами в одном месте (стр. 212, примеч.) говорите, что они не могли пойти с Оки на Десну, потому что тут в старину тянулись обширные дремуче леса, известные в народных преданиях под именем Брынских. Это совершенно верно. Но, вспомнив о Брынских, почему же забываете о Муромских, которые не менее, если не более их знамениты, и в то время эти Муромские леса покрывали все то пространство, по которому вы пролагаете путь Уграм, — все от Камы до Упы сплошь было, без сомнения, один дремучий лес с редкими, кое-где, может быть, рассеянными посёлками, как теперь по Пезе и Цыльме, где я пробирался с Мезени на Печору. И эти редкие поселки, кстати сказать, не могли доставить им в сколько-нибудь достаточном количестве пропитания, хотя бы Угры все у них поели. Допустим даже, что это были посёлки земледельческие. Ведь в те времена, если и существовала торговля, то конечно не хлебом, следовательно все имели хлеба лишь в свое пропитание, а не запасы его. Еще о пропитании. Северо-Американские индейцы живут, правда, охотой (или недавно по крайней мере жили) исключительно. Не должно забывать, что в тамошних степях (прериях) пасутся огромные стада бизонов, которые и составляют главный предмета их пропитания; но никакого подобного животного в лесах Вел. России не было. Да и то индейские племена составляют не 100,000 массу людей, а бродят туда и сюда, отыскивая себе пищу, и не идут по определенному пути, как шли Угры. Я так убежден в недостаточности средств пропитания, доставляемых охотою значительному количеству людей в местностях, о которых идет речь, что не могу себе даже представить, чтоб и на своей прародине, в отечестве Вогуличей и Остяков, предки Угров могли исключительно ею пропитываться. Необходимо признать, что, подобно своим родичам, и тогда были у них более богатые и обеспеченные источники к жизни, а именно олени. Они должны были быть первоначально не только звероловами и рыболовами, но и оленеводами.
В цитованной выноске на стр. 212 сказано еще: „леса эти не могли не служить препятствием движению конных Угров“. Ну об конных и думать нечего, но и пешие пройти не могли. И это одинаково относится и к Брынским и к Муромским (в том смысле, который я им придаю). И тут является еще одно затруднение. Если Угры не могли придти предполагаемым вами путем в Лебедию конными, то, спрашивается, чем же питались они по прибытии на место в Лебедию, не имея с собой ни лошадей, ни вообще скота, а во вторых, допустив, что питались они, например, хоть данью — натурою, взыскиваемою ими с славянского населения, ну хоть в северной части Лебедии, то как же они обратились в кочевой народ? Ведь для этого им, во-первых, нужно было завести себе скот: лошадей, коров, вероятно, и овец, затем надо было всему этому скоту размножиться — и до какой степени: не менее как до 1.000,000 штук, ибо для безбедного достаточного пропитания от 80,000 до 100,000 человек менее положить нельзя. Не забудем, что кроме дающих молоко коров и кобыл надо много жеребцов и быков, надо несколько поколений жеребят и телят, так что менее 30 штук на человека положить нельзя. Примите во внимание, что ведь при кочевом скотоводстве скот дает очень мало молока, 1) по причине зимней бескормицы, — сена ведь они же не запасли; 2) потому что телята и жеребята матку сосут, а на потребность человека идет лишь то молоко, что за сим останется. Наконец, по достаточном размере скота, надо было до того свыкнуться с кочевой жизнью, до того сродниться с конем, чтобы сделаться теми неукротимыми наездниками, какими мы видим Угров в Венгрии при их набегах. Возможно ли достигнуть этого в какие-нибудь много, много что 70 лет? т. е. в 70 лет надо было завести скот, размножить его до 1.000,000 штук (при обстоятельствах в сущности неблагоприятных, — при снежных зимах и бескормице) и переродиться из звероловов и рыболовов в номадов и наездников. И так вот вам сколько, по моему мнению, невозможностей, если предположить для Угров назначаемый вами лесной путь: 1) Во время пути питаться нечем. 2) Не только конной, но и пешей массе от 80,000 до 100,000 этим путем пробраться невозможно. 3) По прибытии в Лебедию питаться нечем. 4) Не хватит 70 лет, чтоб завестись скотом, размножить его и превратиться из звероловов в номадов и наездников.
Как же избежать этих затруднений? По-моему, на это — только одно средство, которое разом уничтожит все затруднения и которому ни в одном из существующих об Уграх известиях ничто не противоречит. Надо предположить, что Угры, пустившись в свое странствование из Биармии в Лебедию, уже были кочевниками и наездниками, и следовательно шли путем. возможным для кочевников, т. е. не лесом, а степями. Как же согласить это с их финскою природою? — мне кажется, очень просто. Надо все переселение их разделить на два темпа. Первый: из их финской пра-прародины, Биармии — лесной Пермской или Вятской губернии в их степную прародину, где они ономадились, и второй: из этой последней в Лебедеию. Где же искать эту промежуточную станцию? Там, где кончается лес и начинается степь, где эти формации проникают друг друга и где можно предположить, что другие, более их могущественные кочевники (Печенеги, Узы и т. п.) в течение долгого времени не препятствовали их перерождению из звероловов и рыболовов в кочевников, которое могло продолжаться столетия. единственное место, которое можно для этого назначить, — это восточная часть губ. Уфимской и северная часть Оренбургской, т. е. предгорье южного Урала, теперешняя Башкирия, где Финны — Вогуло-Остяцкие Угры или Мадьяры должны были обашкириться, прежде чем мочь пуститься в дальнейший путь. Употребляя слово обашкириться, я придаю ему смысл нарицательный, а не собственный, т. е. в том смысле, что здесь они должны были принять тот образ жизни, те нравы и обычаи, которыми теперь или в недавнее прошлое отличались теперешние обитатели этой страны, Башкиры. — И вы отчасти это признаете, ибо говорите (стр. 219): „Не следует вообще забывать, что к восприятию всяких влияний со стороны Хозар Угры были подготовлены уже в прародине — ранним сообществом и смешением с Турками“, — но только, по-моему, признаете не в достаточной мере. Они, т. е. Угры, уже в прародине (не в первой, а во второй, не в Биармии, а в Башкирии) должны были совершенно отуречиться, обашкириться, т. е. сделаться вполне кочевниками. Когда и как это могло произойти? Во времени тут недостатка нет, так как дело происходило за исторической сценой, могло происходить медленно и постепенно рядом небольших переселений из Биармии в Башкирию в течение VIII, VII, VI, V-го, одним словом скольких хотите столетий. Здесь от лесной охотничьей жизни — в лесах Башкирии они постепенно могли переходить к пастушескому быту, заимствуя его, пожалуй, от небольших турецких племен, тут же мирно кочевавших, переходить, — потому что жизнь кочевая легче, обеспеченнее жизни звероловной, переходить и смешиваться, причем финское ядро обрастало турецкой оболочкой во всех отношениях, в том числе и в языке.