— Он широко известен, люди вблизи и вдали прислушиваются к нему, — возразил Цао Цао. — Поднебесная не простила бы мне его смерти. Раз уж он считает себя таким талантливым, так я и сделаю его барабанщиком и этим опозорю его.
На следующий день Цао Цао устроил во дворце большой пир. Все барабанщики явились в праздничных одеждах, и только Ни Хэн пришел в старом платье. Заиграли «Юй-ян»[52]. Звуки музыки были прекрасны и мощны, напоминая удары камня о металл. Гости, растроганные, проливали слезы.
— А почему ты не переоделся? — спросил Ни Хэна один из приближенных Цао Цао.
И вдруг Ни Хэн перед всеми снял свое старое платье и остался совершенно голым. Гости закрыли лица руками.
— Стыда у тебя нет! — закричал Цао Цао. — Не забывай, что ты в императорском храме предков!
— Обманывать Сына неба и высших — вот бесстыдство, — невозмутимо отвечал Ни Хэн. — Я обнажил формы, данные мне отцом и матерью, и хочу показать свое чистое тело!
— Это ты-то чист? — съязвил Цао Цао. — А кто же, по-твоему, грязен?
— Ты не отличаешь мудрости от глупости, значит у тебя грязные глаза. Ты не читаешь книг и стихов, значит грязен твой рот. Ты не выносишь правдивых слов, значит грязны твои уши. Ты не отличаешь старого от нового, значит ты грязен телом. Ты мечтаешь о захвате власти, значит ты грязен душой. Я — самый знаменитый ученый в Поднебесной, а ты сделал меня барабанщиком, подобно тому, как Ян Хо унизил Чжун-ни, а Цзан Цан оскорбил Мын Цзы. Ты хочешь стать ба-ваном, а сам презираешь людей!
— Ни Хэн, разумеется, виноват, но он слишком ничтожен, чтобы его слова могли нарушить ваш сон, — вмешался Кун Юн, трепетавший за жизнь Ни Хэна.
— Ты поедешь моим послом в Цзинчжоу, — сказал Цао Цао, обращаясь к Ни Хэну. — Если Лю Бяо покорится, я сделаю тебя сановником.