— Мадонна кланяется вам и благодарит; она велела передать, что присланное вами золото пошло впрок, и просит отпустить еще десять фунтов; и такие заказы вы будете получать ежедневно, извлекая из этого немалую прибыль. Кроме того, она посылает вам немного плодов из монастырского сада, в знак уважения к вашей супруге, и сообщает, что непременно хочет познакомиться с нею, как потому, что много слышала о ее добродетели и честности, так и потому, что она, говорят, первая рукодельница в нашем городе, и наши девушки могли бы у нее поучиться различным искусным приемам. И потому настоятельница убедительно просит вас, если вы найдете это возможным, отпустить вашу супругу на наш престольный праздник, который будет в скором времени, и она весьма приятно проведет у нас два-три дня в обществе племянниц и невесток настоятельницы. И для этого она попросит упомянутых благородных дам, хотя они и принадлежат к высшей знати города, чтобы они заехали к вам на дом и с почетом отвезли вашу супругу; и тем же самым способом вам доставят ее обратно.

Мастер, зная обычай венецианских дам отправляться в определенные дни года в тот из монастырей, в котором у них были подруги или родственницы (ибо в остальное время года доступ туда закрыт), и проводить там несколько дней, не заподозрил здесь никакого обмана, так как был уверен, что это приглашение, так же как и покупка золота, исходит от настоятельницы. Кроме того, он, как мы уже говорили выше, питал полное доверие к испытанной добродетели своей жены; потому он даже не задумался над этим и ответил, что охотно пошлет жену на праздник, как и когда будет угодно настоятельнице; и что, как только упомянутые дамы соблаговолят подъехать к его дому, он охотно отпустит жену вместе с ними. Затем он вручил старухе заказанное золото, которое было ему хорошо оплачено, и, оставшись с женой, необычайно радовался завязанному с этой дамой знакомству. Бесконечно долгим казалось ему время, отделявшее их от праздника, а особенно его жене, отчасти потому, что ей очень хотелось завязать столь выгодную для настоящего и будущего дружбу с настоятельницей, но еще больше потому, что она желала познакомиться и поразвлечься с молодыми монахинями, как это принято у светских дам. Когда старуха возвратилась к хозяину, они оба сильно порадовались, что задуманное ими дело идет как нельзя лучше. Когда же настал ожидаемый день, флорентиец приказал тайком привести к себе в дом восемь публичных женщин и определил, кто из них будет вдовой, кто — замужней дамой, а кто — девушкой, а затем роскошно их всех разодел и принарядил, словно это и впрямь были первые дамы в Венеции. Когда они были готовы, он усадил их в закрытую по венецианскому обыкновению лодку[233]Речь идет о гондоле, имевшей в центре специальную кабинку, где размещались пассажиры. вместе с множеством рабынь, служанок и старухой посланницей; после чего они, сделав большой круг по другим каналам, плавно подплыли к тому месту в Санта-Кроче[234]Санта-Кроче — квартал в центре Венеции, названный так по одноименной церкви., где жил мастер Джулиано.

Здесь старуха тотчас же вышла из лодки и весело окликнула Джусгину, сказав:

— Родственницы мадонны ждут вас здесь в лодке, чтобы отвезти вас с собой в монастырь.

Джустина, предварительно богато нарядившись, как было условлено с мужем, вошла в лодку, где была ласково встречена милыми дамами, а муж, увидя их и приняв их по внешности за важных дам, остался вполне удовлетворен. Затем лодка направилась к Санто-Апостоло[235]Санто-Апостоло — район в восточной части Венеции, расположенный на небольшом островке., где жил флорентиец, и очень скоро туда прибыла. Как только они здесь очутились, одна из упомянутых дам сказала:

— Не вызвать ли нам мадонну Теодору, которая была приглашена одной из первых?

Другие охотно согласились и принялись звать Теодору. Тогда к окну подошла негритянка и сказала им:

— Мадонна просит вас подняться к ней на минутку наверх, чтобы вам не скучно было ждать, покамест она кончит наряжаться.

Не ожидая других приглашений, дамы все сошли на берег и, взяв Джустину под руки, с большим почетом ввели ее в дом. Когда же они поднялись, одна дама пошла в одну комнату, другая — в другую, одна входила, другая выходила — и Джустина в конце концов очутилась одна в какой-то комнате, в которую внезапно вошел флорентиец, принявший ее в свои распростертые объятия. Разъяснив ей в коротких словах свой обман, он стал умолять ее во имя долгой и пламенной любви, которую он питал и питает к ней, а также ради сохранения своей собственной чести без дальнейших споров соблаговолить подарить ему то, в чем ей теперь было бы трудно ему отказать.

Добродетельнейшая молодая женщина, столь прилежно оберегавшая доселе свою честь, увидев себя в такой крайности, может быть, проявила благоразумие и подчинилась необходимости, может быть, оказывала тщетное сопротивление — предоставляю судить об этом тем дамам, которые полагают, что, даже попав в подобную переделку, они сумели бы найти из нее удачный выход. Знаю только то, что молодая женщина в эту ночь весело поужинала с флорентийцем и с ними не было ни одной из тех дам, которые ее привезли. И вот случилось, что вследствие множества огней в комнатах или по какой другой причине, но только между двумя и тремя часами ночи в доме вспыхнул пожар. Поднялся большой шум, как обычно бывает в Венеции в таких случаях; а в это время по улице как раз проходил один из начальников ночной стражи, который был в числе главных поклонников Джустины и особенно рьяно ее преследовал. Услышав крики: «Пожар! Горим!» — он, как того требовала его должность, высадил дверь, быстро поднялся в дом и, приказав своим солдатам тушить огонь, сам, соблюдая обычный порядок, направился в комнату хозяина дома, чтобы входившие в нее слуги не похитили чего-либо из его вещей. Не успел он туда войти, как увидел флорентийца и Джустину, совсем обомлевших от ужаса и взявшихся за руки, чтобы бежать от огня. Начальник стражи при свете множества внесенных туда свечей тотчас же узнал Джустину. Пораженный удивлением и печалью, он тут же сменил свою глубокую любовь на жестокую ненависть, и, если бы не важность его должности, удержавшая его, он бы охотно пронзил ее насквозь своей шпагой при одной мысли о том, что женщина, которую он всегда считал единственной во всем мире по скромности и честности и которая ни разу не подарила ему даже улыбки, теперь очутилась ночью, подобно публичной девке, в доме заезжего купца или, быть может, даже приказчика.