Не могу, стало-быть, не уважать Альберта. Его наружное спокойствіе въ совершенномъ противорѣчіи съ моимъ безпокойствомъ, котораго даже скрывать не умѣю; что нужды? У него много чувства и онъ знаетъ цѣну Лоттѣ; онъ же и не капризенъ; а ты знаешь, что я ненавижу въ людяхъ этотъ грѣхъ пуще всего.
Онъ видитъ во мнѣ человѣка съ толкомъ, и моя привязанность къ Лоттѣ, моё сочувствіе всѣмъ ея поступкамъ увеличиваетъ его торжество, и онъ только тѣмъ больше любитъ её. Вотъ маленькія выходки ревности -- иное дѣло; тутъ, можетъ-быть, онъ ей кой-чѣмъ и солитъ. Оно и естественно. На его мѣстѣ, я бы и самъ отъ этого дьявола не ушолъ.
Такъ или иначе, а съ моимъ счастьмъ -- бывать у Лотты -- я долженъ проститься. Счастье! Ослѣпленье это или нелѣпость? Какъ хочешь называй; объясняй себѣ, какъ душѣ угодно. Я зналъ, зналъ всё, что теперь знаю, ещё до пріѣзда его. Я зналъ, что не могу имѣть притязаній, и не имѣлъ -- разумѣется, на сколько было возможно не имѣть желаній. Всё зналъ, и вотъ удивляюсь, что другой пріѣхалъ, что ее другой берётъ. Какой же я фофанъ!
Кусаю губы и вдвойнѣ, и трижды смѣюся надъ тѣми, у которыхъ языкъ ворочается сказать: я бы долженъ былъ отречься, смириться, я бы долженъ былъ предвидѣть, и ужь если на то пошло -- къ чорту ихъ, этихъ дутыхъ умниковъ! Рыщу по полямъ, и если потомъ къ Лоттѣ приду и окажется, что она въ саду, въ бесѣдкѣ съ женихомъ и приличіе не позволяетъ -- я веселъ, какъ сатана; дурачусь, какъ отъявленный самодуръ, и весь домъ коромысломъ. Дѣти смѣются, а я пуще, "Ради Бога", сказала мнѣ Лотта сегодня: "прошу васъ, не повторяйте вчерашнихъ сценъ! Вы ужасны, когда веселы, какъ были вчера."
Скажу тебѣ на ухо: я нашолъ другое средство. Теперь выжидаю, когда онъ уйдётъ со двора. Знаю часъ, когда она бываетъ одна, и -- какъ снѣгъ на голову! Остальное мнѣ всё равно; лишь бы побыть съ ней наединѣ...
8 августа.
Не сердись, любезный Вильгельмъ! Ужь, конечно, я не въ тебя мѣтилъ, когда непроходимыми называлъ людей, требующихъ полной покорности судьбѣ. Могъ ли я думать, что ты думаешь, какъ они? Но въ сущности ты правъ. Объ одномъ прошу, мой несравненный! Согласись, что такъ или этакъ вещи на свѣтѣ рѣдко дѣлаются. Ощущенія и дѣйствія людскія также разнообразны, какъ многочисленны оттѣнки между носомъ курносымъ и клювомъ ястребинымъ. Такъ ты извинишь меня, если я доказательства твои подъ сукно положу и между твоими или славирую.
Или -- изволишь писать -- имѣешь надежду на Лотту, или не имѣешь никакой? Хорошо! Въ первомъ случаѣ старайся осуществить надежду; во второмъ -- ободрись, положи конецъ несчастной страсти; она же погубитъ тебя. Дружище! хорошо сказать и -- легко сказать.
А скажи-ка несчастному, котораго мучительная болѣзнь истощаетъ, который непримѣтно близится къ концу -- скажи, чтобъ онъ порѣшилъ разомъ и ножъ въ себя всадилъ? Зло-то, что съ силами и мужество отнимаетъ, о нёмъ-то и забылъ? Суть-то забылъ?
Конечно, ты могъ бы подобнымъ же сравненьемъ отвѣчать: не лучше ли пожертвовать рукой, нежели, думая да раздумывая, рисковать жизнію? Не знаю! Грызться за сравненія не будемъ. Довольно, если скажу, что и меня порой подмываетъ на крышу вскочить или въ яму спрыгнуть. Хорошо бы, если бъ знать куда! Попробывалъ бы, куда ни шло!