"Я въ-томъ положеніи, любезный Вильгельмъ, въ которомъ по народнымъ сказаніямъ находились несчастные, одержимые злымъ духомъ. Иногда схватываетъ меня -- то не страхъ, не порывъ -- мятежное, невѣдомое клокотанье въ груди -- и горе мнѣ! Я ищу простора и часто ночью, въ непогоду враждебной осени, рыщу по окрестнымъ лѣсамъ.
"Вчера наступила вдругъ оттепель. Ночью, послѣ одиннадцати, пришли мнѣ сказать, что ручьи вздулись, рѣка выступила изъ береговъ и затопила всю долину до Вальгейма. Я выбѣжалъ изъ дому -- и меня встрѣтило поразительное зрѣлище: при лунномъ свѣтѣ ревѣли, клубились потоки; буря со свистомъ и завываньемъ несла ихъ на пастбища, луга и поля, обращённые разлитіемъ рѣки въ одно сплошное, волнующееся озеро.
"Я шолъ пригорками. Вдругъ чорная туча заслонила луну и всё слилось въ одинъ глухой ревъ бушующихъ водъ. Ощупью шолъ я въ помраченіи чувствъ далѣе, когда прорвавшійся лучъ луны озарилъ передо мною пропасть. Мною обуялъ ужасъ и невыразимое влеченіе къ ней. Я дышалъ надъ нею, я ею дышалъ. Я утопалъ въ блаженной мысли умчаться съ волнами; я уже простиралъ руки къ нимъ, въ надеждѣ утопить въ нихъ мои мучекія, мои страданія. И что жь -- не поднялась твоя нога, несчастный? не достало въ тебѣ духа покончить съ собой? Нѣтъ, знать часъ мой ещё не насталъ. О, Вильгельмъ, какъ охотно бы отдалъ я всю мою человѣчность за-то, чтобъ быть въ силахъ разметать въ клочья тучи и отбросить вспять потокъ. Нѣтъ, никогда не будетъ дана узнику та небесная свобода!
"Ива, та одинокая ива въ сторонѣ, что въ знойные дни принимала насъ подъ тѣнь -- и она по поясъ въ водѣ! И тѣ луга вкругъ охотничьяго дома, и тотъ садикъ, та бесѣдка, думалъ я -- и тамъ Лотта. Потоки бушуютъ, рвутъ листву твою! И вдругъ солнце прошедшаго озарило меня. Такъ порою минутный сонъ ублажаетъ заключённаго -- стада, поля родныя, почести, власть! Я стоялъ надъ бездной -- я ни съ мѣста. Но рѣшимость, мужество были со мной.
"Между-тѣмъ, я снова сижу здѣсь какъ старая нищенка, что стащила съ сосѣдняго забора нѣсколько полѣшекъ и ждётъ, у чужой двери куска хлѣба, чтобы хоть на день ещё согрѣть и продлить свою безотрадную жизнь."
14 декабря.
"Что это, любезный мой? Я самъ себя страшиться начинаю. Развѣ любовь моя къ ней не чистѣйшая, не братская любовь? Питалъ я развѣ желанія недостойныя? Распинаться не буду, однако -- и вотъ сны! О, вѣрившіе въ ихъ знаменіе, какъ вѣрно чувствовали они! Эту ночь -- едва вымолвить рѣшаюсь -- я держалъ её въ объятіяхъ, прижималъ её къ сердцу. Ея уста что-то сладко шептали мнѣ; я покрывалъ ихъ безчисленными поцалуями и глаза мои утопали въ блаженствѣ ея чорныхъ глазъ. Боже, виновенъ ли я, что и теперь ещё трепещу при одной мысли о томъ? Лотта! Лотта! Я долженъ кончить! Мои мысли помрачаются. Вотъ уже восемь дней какъ я не могу придти въ себя. Глаза опять полны слёзъ; я нигдѣ не найду себѣ мѣста. Мнѣ всё равно -- я ничего не желаю, ничего не требую. Мнѣ бы лучше совсѣмъ уйдти."
-----
Рѣшимость оставить свѣтъ возростала въ его душѣ съ каждымъ днёмъ. Это намѣреніе сказалось ему ещё немедленно послѣ вторичнаго возвращенія къ Лоттѣ; но тогда онъ далъ себѣ слово, что исполнитъ его не прежде, какъ увѣрившись въ его неизбѣжности, что этотъ шагъ долженъ быть спокойнымъ, обдуманнымъ, а не торопливымъ поступкомъ.
Его сомнѣнія, его борьба въ это время съ собой видны изъ замѣтки, непомѣченной числомъ и составлявшей вѣроятно начало его письма къ Вильгельму.