"Когда на горныхъ высяхъ бушуетъ ураганъ, когда сѣверикъ высоко подъемлетъ волны, я съ пустыннаго берега гляжу на скалу, гдѣ погибла вся моя радость, и въ полночь, когда въ ризахъ тумана встаютъ души усопшихъ, я часто вижу три тѣни печальныя. Въ величіи бѣдствія, долу поникнувъ главами, рука объ руку шествуютъ мои дѣти..."

-----

Слёзы Лотты и ея тяжолый вздохъ остановили чтеніе Вертера. Онъ отбросилъ рукопись, схватилъ ея правую руку и горько зарыдалъ. Лотта оперлась на лѣвую и скрыла глаза въ платокъ. И онъ, и она были страшно взволнованы. Ихъ собственная судьба сказывалась имъ въ судьбѣ давно минувшимъ. Ихъ чувства переполнились, глаза и губы Вертера горѣли на рукѣ Лотты; по ней пробѣжала дрожь. Она хотѣла встать; но скорбь, участіе, состраданіе -- ложились ей свинцомъ на душу. Чтобъ отдохнуть, облегчить стѣсненную грудь, она просила, убѣждала его продолжать. Онъ медлилъ. "Прошу", говорила она, задыхаясь и глотая слёзы: "читайте, ради Бога, читайте!" Вертеръ дрожитъ, его сердце рвётся на части. Онъ едва могъ собраться съ духомъ, поднялъ рукопись и прерывистымъ голосомъ прочёлъ:

"Зачѣмъ, о весенняя радость, живишь ты меня? Ласкаясь, ты шепчешь: небесной росою кроплю! Ахъ, часъ моей гибели близокъ; близка непогода, что разнесётъ листву мою! И слѣдъ мой простынетъ, и странникъ -- онъ зналъ меня въ цвѣтѣ, весной моей жизни -- онъ взоромъ окинетъ широкое поле... меня не найдётъ!"

-----

Послѣднія слова всей своей силой пали на несчастнаго. Въ порывѣ совершеннаго отчаянія, онъ падаетъ передъ Лоттой, схватываетъ ея руки, прижимаетъ ихъ ко лбу, къ глазамъ. Предчувствіе его участи западаетъ eй въ душу; возмущённыя мысли и чувства помрачаются. Она жмётъ его руку, прижимаетъ её къ груди и, переполненныя состраданіемъ, наклоняется къ нему -- огонь къ огню -- ихъ щёки встрѣчаются. Міръ забытъ. Уже онъ обнялъ её, уже прижалъ её къ груди. Уже рой неистовыхъ поцалуевъ сыплется на ея трепетныя, что-то лепечущія уста... "Вертеръ!" вскрикиваетъ она заглушоннымъ голосомъ: "Вертеръ!" повторяетъ она, защищаясь: "Вертеръ!" восклицаетъ она въ порывѣ благороднѣйшаго чувства и отклоняетъ дрожащей рукой его грудь. Онъ не противится, выпускаетъ её изъ рукъ, безсознательно падаетъ къ ея ногамъ и обнимаетъ ихъ. Она отступаетъ. Любовь, достоинство, смущеніе высказываются въ словахъ: "Вертеръ, это въ послѣдній разъ! Вы больше не увидите меня!" Ещё одинъ взгляду полный любви и состраданія -- и она уходитъ въ смежную комнату и запираетъ дверь на замокъ. Вертеръ простираетъ къ ней умоляющія руки -- напрасно! Онъ падаетъ передъ диваномъ и, прислоненный къ нему головой, остаётся на полу, покуда шорохъ въ сосѣдней комнатѣ не вывелъ его изъ забытья: то была горничная -- накрывать на столъ. Онъ всталъ, прошолся нѣсколько разъ по комнатѣ, и когда горничная вышла, онъ подошолъ къ двери кабинета и тихимъ голосомъ сказалъ: "Лотта, Лотта, на одно слово, на одно прости!" отвѣта не было. Онъ проситъ, настаиваетъ, умоляетъ -- отвѣта нѣтъ. "Прости же", говоритъ онъ: "Лотта, навѣки прости!" И съ этимъ словомъ выходитъ.

Когда онъ подошолъ къ городскимъ воротамъ, знавшіе его сторожа пропустили его. Въ снѣгу, въ слякоти, подъ дождёмъ, пробродилъ онъ до одиннадцати, и когда возвратился домой, слуга увидѣлъ, что онъ былъ безъ шляпы. На другой день нашли её на отвѣсѣ ближайшаго къ долинѣ утёса, и трудно объяснить, какъ могъ онъ въ тёмную ночь, въ непогоду, взобраться на гору. Когда онъ раздѣлся, на нёмъ не было сухой нитки -- онъ промокъ до костей; но его желѣзное здоровье перенесло всё.

Онъ лёгъ въ постель и спалъ долго. Слуга засталъ его за письменнымъ столомъ, когда принёсъ ему утромъ кофе. Слѣдующая приписка въ письмѣ къ Лоттѣ сдѣлана была, вѣроятно, въ это утро:

-----

"Въ послѣдній, въ послѣдній разъ я раскрылъ глаза! Солнце, я больше не увижу тебя! Мраченъ, ненастенъ день -- и пусть же онъ будетъ моимъ послѣднимъ днёмъ! Печалься, природа! Твой сынъ, твой другъ, твой возлюбленный -- на краю гроба!