У Гуинплена сохранилось лишь одно воспоминание раннего детства: нечто вроде вереницы демонов, пронесшихся над его колыбелью. У него осталось впечатление, будто чьи-то уродливые ноги топтали его в темноте. Было ли то нарочно или случайно, этого он не знал. Ясно до малейших подробностей помнил Гуинплен только трагические происшествия ночи, в которую его покинули на берегу моря. Но в ту ночь он нашел малютку Дею -- находка, превратившая для него страшную ночь в лучезарный день.
Память у Деи была окутана еще более густым туманом, чем у Гуинплена, и в этом сумраке все исчезало. Она смутно помнила свою мать как что-то холодное. Видела ли она когда-нибудь солнце? Быть может. Она напрягала все усилия, чтобы оживить пустоту, оставшуюся позади ее. Солнце? Что это такое? Ей смутно припоминалось что-то яркое и теплое; его место занял теперь Гуинплен. Они говорили друг с другом шепотом. Нет никакого сомнения, что воркование -- самое важное занятие на свете. Дея говорила Гуинплену:
-- Свет -- это твой голос.
Однажды Гуинплен, увидев сквозь кисейный рукав плечо Деи и не устояв, прикоснулся к нему губами. Безобразный рот и такой чистый поцелуй. Дея почувствовала величайшее блаженство. Ее щеки зарделись румянцем, Под поцелуем чудовища заря занялась на этом погруженном в вечную тьму прекрасном челе. А Гуинплен задохнулся от чего-то, похожего на ужас, и не мог удержаться, чтобы не взглянуть на райское видение -- на белизну груди, приоткрытой распахнувшейся косынкой.
Дея подняла рукав и, протянув Гуинплену обнаженную выше локтя руку, сказала:
-- Еще!
Гуинплен спасся тем, что обратился в бегство.
На следующий день игра возобновилась -- правда, с некоторыми вариантами. Восхитительное погружение в сладостную бездну, именуемую любовью.
Это и есть те радости, на которые господь бог в качестве старого философа взирает с улыбкой.