Урсус, тоже как громом пораженный, все-таки довольно ясно отдавал себе отчет в происшедшем. Он думал о своих конкурентах, фиглярах и проповедниках, о доносах на "Зеленый ящик", о преступнике-волке, о своих препирательствах с тремя бишопсгейтскими инквизиторами и -- как знать? -- последнее было ужаснее всего -- о непристойных и крамольных словах Гуинплена насчет королевской власти. Он был сильно испуган.
А Дея улыбалась.
Ни Гуинплен, ни Урсус не проронили ни слова. У обоих возникла одна и та же мысль: не тревожить Дею. Волк, должно быть, решил поступить так же, ибо перестал ворчать. Правда, Урсус продолжал держать его за загривок.
Впрочем, Гомо в некоторых случаях соблюдал осторожность. Кому не приходилось замечать, как сдержанно проявляется иногда беспокойство у животных?
Быть может, в той мере, в какой волк способен понимать людей, Гомо чувствовал себя преступником.
Гуинплен встал.
Он знал, что сопротивляться немыслимо, он помнил слова Урсуса, что никаких вопросов задавать нельзя. Он вытянулся перед представителем закона во весь рост.
Пристав снял с его плеча железный жезл и повелительным жестом простер его вперед; в те времена этот жест полицейского был понятен всякому и означал:
"Этот человек один пойдет со мною. Все остальные пусть остаются на своих местах. Ни звука".
Вопросов не допускалось. Полиция во все времена с особым рвением пресекала праздные разговоры. Этот вид ареста назывался "секвестром личности".