-- Детей моих! Отдайте мне моих детей!
Тельмарк склонил голову, как виноватый. Он думал об этом маркизе Лантенаке, который, конечно, в эту минуту не думал о нем и даже, вероятно, забыл о самом его существовании. Он сознавал это и сказал про себя: "Когда эти баре нуждаются в вас, они вас знают; раз нужда миновала, вы больше для них не существуете". И затем он сам себе поставил вопрос: "Так для чего ж в таком случае я спас этого барина?" И тут же он сам себе ответил: "Потому, что это -- человек". Но затем он задумался и пробормотал про себя: "Да полно, неужели человек?" И он опять с горечью повторил свое восклицание: "Ах, когда б я знал!"
Все это тяготило его, ибо во всем, что он сделал, он видел какую-то загадку. Он с горечью думал о том, что хороший поступок может в то же самое время быть и дурным поступком; тот, кто спасает волка, губит овец; кто вылечит крыло коршуна, отвечает за его когти. Он в глубине души чувствовал себя виноватым. Бессознательный гнев этой матери был основателен. Он, правда, находил некоторое утешение в том, что, не выдав маркиза, он спас эту мать. Но дети?!
Женщина тоже размышляла. Мысли обоих шли, так сказать, бок о бок и, без всяких слов, быть может, встречались в мечтательном сумраке. Наконец женщина снова уставилась на Тельмарка печальным взором.
-- Так, однако, не может продолжаться, -- проговорила она.
-- Тсс! -- произнес Тельмарк, прикладывая палец к губам.
-- Вы напрасно спасли меня, -- продолжала она, -- и я на вас за это в обиде. Лучше бы уж было мне умереть: тогда, по крайней мере, я увидела бы их на том свете. Я бы, по крайней мере, знала, где они, и если б даже они меня не видели, то я бы видела их. И мертвая может оберегать своих детей.
-- Успокойтесь, -- сказал он, беря ее за руку и щупая ей пульс, -- у вас опять начнется лихорадка.
-- Когда мне можно будет уйти? -- спросила она его почти грубым голосом.
-- Никогда, если вы не будете рассудительны; пожалуй, хоть завтра, если вы не будете волноваться.