-- Что вы можете сказать в свою защиту? -- продолжал Симурдэн.
Говэн медленно поднял голову и, ни на кого не глядя, ответил:
-- А вот что: одна вещь помешала мне разглядеть другую; доброе дело, увиденное мною вблизи, скрыло от взоров моих сотню преступных дел; с одной стороны, старик, с другой стороны, трое детей, все это встало между мной и сознанием моего долга. Я забыл про сожженные деревни, про опустошенные поля, про умерщвленных пленников, про добитых раненых, про расстрелянных женщин, про Францию, выданную англичанам, -- и освободил убийцу отечества. Я виновен. Говоря это, я как бы свидетельствую против самого себя. Но это не соответствует действительности: я говорю за себя. Когда виновный признает свою вину, он спасает единственное, что заслуживает спасения, -- свою честь.
-- И вы больше ничего не можете сказать в свое оправдание? -- спросил Симурдэн.
-- Я могу только прибавить, что, будучи начальником, я должен был подавать собой пример и что так же должны поступать и вы, господа, как судьи.
-- Какой пример вы подразумеваете?
-- Смертную казнь. Я нахожу ее справедливой и даже необходимой.
-- Садитесь, подсудимый.
Фурьер, исполнявший обязанности прокурора, встал со своего места и прочел, во-первых, декрет, которым бывший маркиз Лантенак объявлялся стоящим вне закона; во-вторых, декрет Конвента, предписывающий смертную казнь всякому, кто будет способствовать бегству пленного бунтовщика. В заключение он обратил внимание суда на значившуюся в конце афиши подпись: "Командующий экспедиционным отрядом Говэн".
Окончив чтение, фурьер-прокурор опустился на свой стул. Симурдэн, скрестив руки, сказал: