Шумахеръ нахмурилъ брови съ недовольнымъ видомъ.
-- Дочь моя, я не могу одобрить твоего увлеченія незнакомцемъ, котораго, безъ сомнѣнія, ты не увидишь болѣе.
-- О! Не думайте этого! -- вскричала молодая дѣвушка, на сердце которой какъ камень легли эти холодныя слова: -- мы увидимъ его. Не для васъ-ли рѣшился онъ подвергнуть жизнь свою опасности?
-- Сознаюсь, сперва я, подобно тебѣ, положился на его обѣщанія. Но нѣтъ, онъ не пойдетъ и потому не вернется къ намъ.
-- Онъ пойдетъ, батюшка, онъ пойдетъ.
Эти слова молодая дѣвушка произнесла почти оскорбленнымъ тономъ. Она чувствовала себя оскорбленною за своего Орденера. Увы! Въ душѣ она слишкомъ увѣрена была въ томъ, что утверждала.
Узникъ, повидимому не тронутый ея словами, возразилъ:
-- Ну, положимъ, онъ пойдетъ на разбойника, рискнетъ на эту опасность, -- результатъ, однако, будетъ тотъ-же: онъ не вернется.
Бѣдная Этель!.. Какъ страшно иной разъ слова, сказанныя равнодушно, растравляютъ тайную рану тревожнаго, истерзаннаго сердца! Она потупила свое блѣдное лицо, чтобы скрыть отъ холоднаго взора отца двѣ слезы, невольно скатившiяся съ ея распухшихъ вѣкъ.
-- Ахъ, батюшка, -- прошептала она: -- можетъ быть въ ту минуту, когда вы такъ отзываетесь о немъ, этотъ благородный человѣкъ умираетъ за васъ!