Онъ упалъ въ кресло въ изнеможеніи; и между тѣмъ какъ его стѣсненная грудь волновалась отъ глубокихъ вздоховъ, бѣдняжка Этель, дрожа отъ ужаса, плакала у его ногъ.
-- Не плачь, дитя мое, -- сказалъ онъ мрачнымъ голосомъ, -- встань, прижмись къ моему сердцу.
Онъ открылъ ей свои объятія.
Этель не могла объяснить себѣ этой нѣжности, проявившейся въ минуту гнѣва, какъ вдругъ онъ сказалъ:
-- По крайней мѣрѣ, дитя мое, ты была дальновиднѣе твоего стараго отца. Тебя не обманули чарующіе ядовитые глаза змѣи. Позволь поблагодарить тебя за ненависть, которую ты питаешь къ этому гнусному Орденеру.
Дѣвушка вздрогнула отъ похвалы, столь мало заслуженной.
-- Батюшка, -- начала она, -- успокойтесь...
-- Обѣщай мнѣ, -- продолжалъ Шумахеръ, -- всегда питать это чувство къ сыну Гульденлью; поклянись мнѣ.
-- Богъ запрещаетъ клясться, батюшка...
-- Поклянись, дочь моя, -- повторилъ Шумахеръ съ запальчивостью. -- Не правда ли, сердце твое никогда не перемѣнится къ этому Орденеру Гульденлью?