-- А что? -- спросилъ сторожъ.
-- Да ничего, -- отвѣтилъ разбойникъ.
-- Ну прощай, товарищъ, до завтра.
-- Да, до завтра, -- повторилъ разбойникъ.
При стукѣ тяжелой двери, ни сторожъ, ни палачъ не слыхали дикаго торжествующаго хохота, которымъ разразилось чудовище по ихъ уходѣ.
L
Заглянемъ теперь въ другую келью военной тюрьмы, примыкавшей къ стрѣлковой казармѣ, куда заключенъ былъ нашъ старый знакомецъ Туріафъ Мусдемонъ.
Быть можетъ читатель изумился, узнавъ, что этотъ столь хитрый и вѣроломный негодяй такъ искренно сознался въ своемъ преступномъ умыслѣ трибуналу, который осудилъ его и такъ великодушно скрылъ сообщничество своего неблагодарнаго патрона, канцлера Алефельда. Но пусть успокоятся: Мусдемонъ не измѣнилъ себѣ. Эта великодушная искренность служитъ, быть можетъ, самымъ краснорѣчивымъ доказательствомъ его коварства.
Увидѣвъ, что его адскія козни разоблачены и окончательно разрушены, онъ на минуту смутился и оробѣлъ. Но когда прошла первая минута волненія, онъ тотчасъ же сообразилъ, что если ужъ нельзя погубить намѣченныхъ имъ жертвъ, надо позаботиться о личной безопасности. Два средства къ спасенію были готовы къ его услугамъ: свалить все на графа Алефельда, такъ низко измѣнившаго ему, или взять все преступленіе на себя.
Заурядный умъ остановился бы на первомъ средствѣ, Мусдемонъ выбралъ второе. Канцлеръ оставался канцлеромъ, и къ тому же ничто прямо не компрометировало его въ бумагахъ, обвинявшихъ его секретаря; затѣмъ онъ успѣлъ обмѣняться нѣсколькими значительными взорами съ Мусдемономъ и тотъ, не задумываясь, принялъ всю вину на себя, увѣренный, что графъ Алефельдъ выручитъ его изъ бѣды, въ благодарность за бывшія услуги и нуждаясь въ будущихъ.