-- До сихъ поръ ты объ этомъ не помнилъ, -- возразилъ мрачно Николь.
-- Нѣтъ, я не могу умереть отъ рукъ родного брата!..
-- Самъ виноватъ, Туріафъ. Ты самъ разстроилъ мою карьеру, помѣшавъ мнѣ сдѣлаться государственнымъ палачемъ въ Копенгагенѣ. Развѣ не ты спровадилъ меня въ это захолустье. Если бы ты не былъ дурнымъ братомъ, ты не жаловался бы на то, что теперь такъ тревожитъ тебя. Меня не было бы въ Дронтгеймѣ и другой палачъ расправился бы съ тобой. Ну, довольно болтовни, братъ, пора умирать.
Смерть ужасна для злодѣя по тому же, почему не страшна для добраго. Оба разстаются со всѣмъ человѣческимъ, но праведность освобождается отъ тѣла, какъ отъ темницы, а злодѣй теряетъ въ немъ крѣпость.
Осужденный катался по полу и ломалъ себѣ руки съ воплями, болѣе раздирающими, чѣмъ скрежетъ зубовный грѣшника.
-- Милосердный Боже! Святые ангелы небесные, если вы существуете, сжальтесь надо мною! Николь, дорогой Николь, именемъ нашей матери умоляю тебя, не лишай меня жизни!
Палачъ указалъ ему на пергаментъ.
-- Не могу, я долженъ выполнить приказъ.
-- Онъ не касается меня, -- пробормоталъ съ отчаяніемъ узникъ: -- тутъ говорится о Мусдемонѣ, а не обо мнѣ. Я Туріафъ Оругиксъ.
-- Полно шутить, -- сказалъ Николь, пожимая плечами: -- я отлично понимаю, что дѣло идетъ о тебѣ. Впрочемъ, -- добавилъ онъ грубо: -- вчера ты не призналъ бы своего брата, Туріафъ Оругиксъ, а потому останься для него и на сегодня Туріафомъ Мусдемономъ.