-- Какъ! -- вскричалъ онъ: -- Ганъ! Этотъ гнусный бандитъ!
-- Не называйте его бандитомъ, онъ дѣйствуетъ всегда одинъ.
-- Но, несчастный, почему ты знаешь его? Какія преступленія сблизили васъ другъ съ другомъ?
-- О! Благородный господинъ, не вѣрьте наружности. Развѣ дубъ становится ядовитымъ, когда змѣя укроется въ его листвѣ?
-- Довольно болтовни! Злодѣй имѣетъ друга только въ сообщникѣ.
-- Я совсѣмъ не другъ его, а тѣмъ менѣе сообщникъ. Если мои клятвы не были для васъ убѣдительны, вспомните, что это гнусное преступленіе подвергнетъ меня черезъ двадцать четыре часа, когда придутъ хоронить трупъ Жилля Стадта, наказанію за святотатство. Въ такомъ ужасномъ положеніи врядъ-ли когда находился невинный!
Эти доводы личной отвѣтственности показались Орденеру убѣдительнѣе умоляющихъ возгласовъ несчастнаго смотрителя. Эти доводы вѣроятно въ значительной степени воодушевляли его, въ его патетическомъ, хотя и безполезномъ сопротивленіи святотатству малорослаго человѣка.
Орденеръ на минуту погрузился въ размышленіе, между тѣмъ какъ Спіагудри пытался прочесть на его лицѣ возвѣщаетъ ли эта тишина миръ или угрожаетъ бурей.
Наконецъ, Орденеръ сказалъ суровымъ, но спокойнымъ голосомъ:
-- Старикъ, говори правду. Нашелъ ты бумаги у этого офицера?