Гиверъ повѣсилъ голову и вышелъ изъ спальни; дверь осталась растворенною, и жена могла видѣть, какъ за упитаннымъ, чисто одѣтымъ, плѣшивымъ комиссаромъ выступало семь или восемь подчиненныхъ, жалкихъ, осунувшихся, въ грязныхъ сюртукахъ по пятки и ужасныхъ, старыхъ шляпахъ, надвинутыхъ на брови. Это были волки, предводимые собакой. Они осмотрѣли квартиру, кое-гдѣ отворили шкафы и ушли "съ печальными лицами", какъ сказалъ Исидоръ.
Особенно комиссаръ Гиверъ понурилъ голову; но было мгновеніе, когда онъ ее поднялъ. Исидоръ, въ негодованіи на этихъ людей, по всѣмъ угламъ искавшихъ его хозяина, отважился поднять ихъ на смѣхъ. Онъ выдвинулъ ящикъ комода и сказалъ: "Посмотрите, нѣтъ ли его здѣсь?" У комиссара яростно заблистали глаза. Онъ закричалъ: "Лакей! берегись!"
Послѣ ухода этихъ людей, не оказалось нѣсколькихъ моихъ бумагъ. Были украдены отрывки рукописей, между прочимъ, стихотвореніе, помѣченное "іюль 1848 года" и направленное противъ военной диктатуры Кавеньяка. Тамъ были слѣдующіе стихи, вызванные цензурой, военными совѣтами, запрещеніями газетъ и особенно заключеніемъ въ тюрьму знаменитаго журналиста, Эмиля де-Жирардена:
О'honte, un lansquenet
Gauche, et parodiant César dont il hérite
Gouverne les esprits du fond de sa guérite! *
* О позоръ! неуклюжій наемный солдатъ, пародирующій Цезаря, наслѣдство котораго ему выпало, управляетъ умами изъ своей будки!
Рукописи эти такъ и пропали.
Полиція могла возвратиться каждую минуту; и дѣйствительно, она вернулась черезъ нѣсколько минутъ послѣ моего отъѣзда. Я поцѣловалъ жену; дочь, только-что заснувшую, я не хотѣлъ будить. Я вышелъ. Нѣсколько испуганныхъ сосѣдей дожидались меня на дворѣ; я имъ крикнулъ со смѣхомъ: "Еще не схватили!"
Черезъ четверть часа я былъ на улицѣ des Moulins, въ домѣ No 10. Еще не было восьми часовъ; полагая, что мои товарищи по революціонному комитету переночевали тамъ, я счелъ полезнымъ заѣхать за ними, чтобы намъ вмѣстѣ отправиться въ залу Вуазенъ.