Человѣкъ въ генеральскомъ мундирѣ опустилъ голову. Другіе молчали. Я, однакожъ, понималъ всѣ эти потупленные взоры, я чувствовалъ въ нихъ ярость. Исполненный глубокаго презрѣнія, я поѣхалъ дальше.
Какъ звали этого генерала? Я не зналъ и до сихъ поръ не знаю.
Авторъ одной изъ апологій государственнаго переворота, изданной въ Англіи, передавая этотъ случай, который онъ называетъ "безумнымъ и преступнымъ вызовомъ", говоритъ, что умѣренность, выказанная при этомъ военными начальниками, "д ѣ лаетъ честь генералу..." Оставляемъ на отвѣтственность панегириста и эту похвалу и это имя.
Я въѣхалъ въ улицу Сент-Антуантскаго Предмѣстья.
Извощикъ, узнавшій теперь мое имя, не колебался больше, и погонялъ свою лошадь. Эти парижскіе извощики -- умный и отважный народъ.
Девять часовъ било въ церкви св. Павла, когда я миновалъ первыя лавки большой улицы.
-- Прекрасно, сказалъ я себѣ.-- Я являюсь во время.
Предмѣстье имѣло необычайный видъ. Въѣздъ въ него охраняли, но не заграждали, двѣ роты. Двѣ другія роты были разставлены далѣе, эшелонами, на нѣкоторомъ разстояніи одна отъ другой; занимая улицу, онѣ, однакоже, оставляли проѣздъ свободнымъ. Лавки, отпертыя при въѣздѣ въ предмѣстье, далѣе,-- шаговъ черезъ сто, были чуть-чуть пріотворены. Жители, между которыми я замѣтилъ много рабочихъ въ блузахъ, разговаривали въ дверяхъ и смотрѣли. На каждомъ шагу я видѣлъ аффиши переворота -- невредимыми.
За фонтаномъ, находящимся на углу улицы Шароннъ, лавки были заперты. Двѣ шеренги солдатъ тянулись по обѣимъ сторонамъ улицы предмѣстья, занимая края тротуара. Солдаты стояли на разстояніи пяти шаговъ другъ отъ друга, съ ружьями на готовѣ, держа правую руку у курка; безмолвные въ выжидающемъ положеніи. Начиная отсюда, при поворотѣ въ каждый маленькій переулокъ, примыкавшій къ большой улицѣ предмѣстья, стояла пушка.
Однакожь, возница мой начиналъ безпокоиться. Онъ обернулся ко мнѣ и сказалъ: