"Сосредоточьтесь и размыслите. Подумайте о вашихъ арестованныхъ генералахъ, которыхъ хватали за воротъ полицейскіе и, заковавъ, бросали въ тюрьму, вмѣстѣ съ ворами. Негодяй, сидящій въ Елисейскомъ Дворцѣ, думаетъ, что французская армія -- шайка разбойниковъ; что если напоить ее, да заплатить ей, то она будетъ повиноваться. Онъ заставляетъ васъ дѣлать позорное дѣло; заставляетъ, въ половинѣ 19 то вѣка, въ самомъ Парижѣ, душить свободу, прогрессъ, цивилизацію! Вы, дѣти Франціи, должны разрушать все, что такъ славно и съ такими усиліями созидалось въ теченіи трехъ вѣковъ цивилизаціи, въ теченіи шестидесяти лѣтъ революцій! Солдаты, если вы -- великая армія, то уважайте великую націю!
"Знаете ли, что приводитъ насъ въ отчаяніе, насъ, представителей народа, и вашихъ представителей; насъ, вашихъ друзей, вашихъ братьевъ; насъ, представляющихъ собой законъ и право; насъ, которые простираютъ къ вамъ руки и противъ которыхъ вы, въ слѣпотѣ, обнажаете мечъ свой -- насъ приводитъ въ отчаяніе не кровь, проливаемая нами, а ваша гибнущая честь!
"Солдаты! Еще лишній шагъ, еще день съ Луи Бонапартомъ, и вы погибли передъ всемірной совѣстью. Люди, ведущіе васъ -- внѣ закона. Это не генералы, это -- злоумышленники. Ихъ ждетъ куртка каторжника. Смотрите, она, уже теперь на ихъ плечахъ. Солдаты! Еще есть время. Остановитесь. Возвратитесь къ отечеству; возвратитесь къ республикѣ. Если вы будете упорствоватъ, знаете ли что исторія скажетъ про васъ? Она скажетъ: они растоптали ногами своихъ лошадей, раздавили колесами своихъ пушекъ -- законы своего отечества. Они, французскіе солдаты, обезчестили годовщину Аустерлица они виноваты въ томъ, что имя Наполеона такъ же громко говоритъ теперь о позорѣ Франціи, какъ нѣкогда говорило объ ея славѣ.
"Солдаты! Перестаньте служитъ орудіями преступленія!"
Мои товарищи ушли; я не могъ съ ними посовѣтоваться; а время шло; и я подписалъ: "за представителей, оставшихся на свободѣ, представитель, членъ комитета сопротивленія, В. Гюго".
Человѣкъ въ блузѣ унесъ прокламацію, сказавъ мнѣ: "Вы увидите ее завтра утромъ". Онъ сдержалъ слово. Я увидѣлъ ее на другой день приклеенною въ трехъ мѣстахъ. Лицамъ, не знакомымъ съ этимъ способомъ копированія, она казалась написанной голубыми чернилами.
Я рѣшился возвратиться къ себѣ. Въ улицѣ de la Tour d'Auvergne, когда я очутился у крыльца своего дома, дверь оказалась, вслѣдствіе какой то случайности, полуотворенной. Я толкнулъ ее и вошелъ. Я прошелъ черезъ дворъ и, поднявшись на верхъ, никого не встрѣтилъ.
Моя жена и дочь сидѣли въ гостиной у камина, съ г-жей Поль Мёрисъ. Я вошелъ безъ шума. Онѣ разговаривали вполголоса. Онѣ говорили о Пьерѣ Дюпонѣ, народномъ поэтѣ, который являлся ко мнѣ за оружіемъ. У слуги моего Исидора были пистолеты, и онъ далъ ихъ Дюпону.
Вдругъ, дамы обернулись и увидѣли, что я стою подлѣ нихъ. Дочь моя вскрикнула. "О, уходи, уходи! сказала мнѣ жена моя, бросаясь ко мнѣ на шею:-- если ты останешься хоть минуту, ты погибъ. Тебя схватятъ здѣсь". Г-жа Поль Мёрисъ прибавила: "Васъ ищутъ. Полиція была здѣсь четверть часа тому назадъ". Мнѣ никакъ не удалось успокоить ихъ. Мнѣ отдали цѣлую связку писемъ, гдѣ мнѣ предлагали убѣжище на ночь. Нѣкоторые были подписаны незнакомыми именами. Черезъ нѣсколько минутъ, видя, что страхъ все больше и больше овладѣваетъ ими, я ушелъ. Жена сказала мнѣ: "То, что ты дѣлаешь -- ты дѣлаешь во имя справедливости. Продолжай". Я поцѣловалъ жену и дочь. Теперь, когда я пишу эти строки, пять мѣсяцевъ прошло съ того дня. Я отправился въ изгнаніе. Онѣ оставались все это время около сына моего Виктора, сидѣвшаго въ тюрьмѣ; и я съ тѣхъ поръ не видался съ Ними.
Я вышелъ такъ же, какъ и вошелъ. Въ комнатѣ дворника находились только двое или трое маленькихъ дѣтей, сидѣвшихъ вокругъ стола, на которомъ горѣла лампа. Они смѣялись, разсматривая картинки въ какой-то книжкѣ.