На бульварахъ образовались групы. Ночью онѣ увеличились и превратились въ сборища, которыя скоро смѣшались и слились въ одну толпу. Это была громадная толпа, возраставшая каждое мгновеніе и возмущаемая притоками изъ улицъ, волнующаяся, бурная, и изъ ея глубины исходилъ трагическій ропотъ Этотъ ропотъ сосредоточивался въ одномъ словѣ, которое выходило разомъ изъ всѣхъ устъ и выражало собою все положеніе вещей: Сулукъ! На этой длинной линіи, отъ церкви Магдалины до Бастиліи, почти вездѣ, исключая Сен-Денисскихъ и Сен-Мартенскихъ воротъ (не нарочно ли было сдѣлано это исключеніе?), шоссе было занято войскомъ, пѣхотой и кавалеріей въ боевомъ порядкѣ, съ запряженными баттареями; по троттмарамъ, съ двухъ сторонъ этой массы, неподвижной и мрачной, покрытой щетиною штыковъ, множествомъ пушекъ и сабель, струился потокъ раздраженнаго народа. Повсюду общее явное негодованіе -- таковъ былъ видъ бульваровъ. У Бастиліи -- мертвое спокойствіе.
У Сен-Мартенскихъ Воротъ, тѣснимая и безпокойная толпа говорила тихо. Кружкй работниковъ разговаривали вполголоса."Общество десятаго декабря" дѣлало тамъ нѣкоторыя усилія.
Люди въ бѣлыхъ блузахъ -- нѣчто въ родѣ мундира, въ который облеклась полиція въ тѣ дни -- говорили:
-- Не будемъ мѣшать! Пусть двадцати-пяти франковые устраиваются, какъ знаютъ! Они оставили насъ въ іюнѣ 1848, пусть выпутываются теперь одни! Это до насъ не касается!
Другія блузы, синія, отвѣчали имъ:
-- Мы знаемъ, что намъ дѣлать. Это только начало. Посмотримъ, что будетъ дальше.
Другіе разсказывали, что баррикады въ улицѣ Омэръ возобновляются, что тамъ убито уже много народа, что стрѣляютъ безъ предупрежденія, что солдаты пьяны, что во многихъ мѣстахъ квартала перевязочные пункты завалены ранеными и убитыми. Все это говорилось сдержанно, серьёзно, безъ возвышенія голоса, безъ жестовъ, какъ бы по секрету. Отъ времени до времени, толпа умолкала и прислушивалась: въ отдаленіи была слышна ружейная пальба.
Мы засѣдали у Марй въ улицѣ Croix-des-Petits-Champs. Единомышленники прибывали къ намъ со всѣхъ сторонъ. Многіе изъ нашихъ товарищей, которые не могли найти насъ наканунѣ, теперь присоединились къ намъ, въ томъ числѣ Эммануэль Араго, мужественный сынъ знаменитаго отца, Фарконе, Руссель и нѣкоторыя парижскія знаменитости, въ томъ числѣ, молодой, но уже знаменитый защитникъ народнаго самодержавія, Демаре.
Два краснорѣчивые человѣка, Жюль Фавръ и Александръ Рей, сидя за большимъ столомъ у окна кабинета, редактировали прокламацію къ національной гвардіи. Въ гостиной, Сэнъ, сидя въ креслѣ, протянувъ ноги на каминную рѣшотку и просушивая на сильномъ огнѣ свои мокрые сапоги, говорилъ съ тою спокойною и бодрою улыбкой, которая ему была свойственна на трибунѣ: -- Дѣло идетъ худо для насъ, но хорошо для республики. Военное положеніе объявлено; его будутъ выполнять съ звѣрскою жестокостью, въ особенности противъ насъ. Насъ подстерегаютъ, преслѣдуютъ, на насъ дѣлаютъ облаву и намъ едва ли удастся ускользнуть. Сегодня, завтра, а, можетъ быть, черезъ десять минутъ, произойдетъ "маленькая бойня" представителей. Мы будемъ взяты здѣсь или гдѣ нибудь въ другомъ мѣстѣ, разстрѣляны на мѣстѣ или переколоты штыками. Понесутъ наши трупы, и можно надѣяться, что это, наконецъ, подниметъ народъ и низвергнетъ Бонапарта. Мы умремъ, но Бонапарть погибнетъ.
Въ восемь часовъ, согласно обѣщанію Эмиля Жирардена, мы получили изъ типографіи газеты "Presse" пятьсотъ экземпляровъ декрета о низложеніи основаннаго на приговорѣ верховнаго суда и снабженнаго всѣми нашими подписями. Это было объявленіе величиною въ двѣ четверти, напечатанное на корректурной бумагѣ. Эти пятьсотъ экземпляровъ, еще сырыхъ, принесъ Ноэль Парфе, спрятавъ ихъ животѣ подъ рубашкой. Тридцать представителей раздѣлили ихъ между собою, и мы послали ихъ на бульвары для раздачи декрета народу.