Около полудня, на площади Мадленъ, одинъ генералъ задумчиво сидѣлъ на лошади передъ своимъ войскомъ, имѣвшимъ нерѣшительный видъ. Онъ колебался. Подъѣхала карета. Изъ нея вышла женщина и стала говорить съ генераломъ. Толпа могла ее видѣть. Представитель Раймонъ, жившій на площади Мадленъ. No 4, также видѣлъ ее изъ окна. Эта женщина была г-жа К. Генералъ, нагнувшись къ гривѣ своей лошади, слушалъ и потомъ сдѣлалъ отчаянный жестъ побѣжденнаго. Г-жа К. снова сѣла въ свою карету. Говорятъ, этотъ человѣкъ любилъ эту женщину. Она могла побудить и къ героизму, и къ преступленію, смотря по тому, какая сторона ея красоты, подъ обаяніемъ которой всѣ находились, брала верхъ. Эту странную красоту составляли: бѣлизна ангела и взглядъ призрака. На этотъ разъ побѣдилъ взглядъ.
Этотъ человѣкъ уже не колебался -- онъ примкнулъ къ преступному предпріятію.
Съ двѣнадцати до двухъ часовъ, въ этомъ огромномъ городѣ, отданномъ на жертву неизвѣстности, замѣчалось какое-то мрачное, суровое ожиданіе. Все было спокойно и ужасно. Полки и запряженныя батареи покидали предмѣстья и, безъ шума, скучивались вокругъ бульваровъ. Ни одного крика въ рядахъ войска. Одинъ свидѣтель говоритъ: "солдаты шли съ видомъ добряковъ" (d'un air bonhomme). На набережной Feronnerie. которая съ утра 2-го декабря была запружена батальйонами, теперь оставался только постъ муниципальной стражи. Все стремилось къ центру -- народъ такъ же какъ и войско. Молчаніе арміи сообщилось народу. Обѣ стороны наблюдали другъ за другомъ.
У каждаго солдата былъ трехдневный запасъ провіанта и по шести пачекъ патроновъ.
Впослѣдствіи узнали, что, въ это время, отпускалось каждый день на десять тысячъ франковъ водки въ каждую бригаду.
Около часу, Маньянъ отправился въ Hôtel de Ville, велѣлъ въ своемъ присутствіи запречь всѣ пушки резервнаго парка и не прежде уѣхалъ, какъ удостовѣрившись, что всѣ батареи были готовы двинуться.
Дѣлались разныя подозрительныя приготовленія. Около полудня, въ Монмартрскомъ Предмѣстьѣ, въ домѣ No 2, больничные служители устроили нѣчто въ родѣ обширнаго перевязочнаго пункта. Нагромоздили множество носилокъ. Къ чему все это? говорила толпа. Докторъ Девиллъ, лечившій раненаго Эспинаса, встрѣтивъ его на бульварѣ, спросилъ: "До чего вы намѣрены идти?" Отвѣтъ Эспинаса историческій. Онъ отвѣчалъ: "До конца".
Въ два часа, пять бригадъ де-Котта, Бургона, Канробера, Дюлака и Рейбеля, пять артиллерійскихъ батарей, 16,400 человѣкъ пѣхоты и кавалеріи, уланы, кирассиры, гренадеры и канониры, были разставлены, неизвѣстно зачѣмъ, между улицей Мира и предмѣстьемъ Пуассоньеръ. Пушки стояли при входѣ въ каждую улицу. На одномъ пуассоньерскомъ бульварѣ ихъ было одиннадцать, выстроенныхъ въ батареи. Пѣхотинцы стояли подъ ружьемъ, кавалеристы обнажили сабли. Что это значило? Это была рѣдкость; это стоило посмотрѣть, и по обѣимъ сторонамъ, съ тротуаровъ, изъ лавокъ, изъ оконъ всѣхъ этажей удивленная, ироническая, довѣрчивая толпа смотрѣла...
Мало-по-малу, однакожъ, эта довѣрчивость исчезала. Иронія уступала мѣсто изумленію, изумленіе переходило въ оцѣпененіе. Тѣ, которые пережили эту необычайную минуту, не забудутъ ея. Очевидно было, что подъ этимъ что-то скрывалось. Но что? Повсюду глубокій мракъ. Представьте себѣ Парижъ въ погребѣ. Всѣ чувствовали надъ собой низкій потолокъ. Всѣ были словно замурованы въ неожиданномъ и неизвѣстномъ. Угадывалось присутствіе чьей-то таинственной воли. Но что за бѣда! Мы были сильны... Мы назывались республика, Парижъ, Франція... Чего же было бояться? Нечего. И толпа кричала: "Долой Бонапарта!" Войско продолжало молчать, но сабли оставались обнаженными, и зажженый фитиль дымился на углахъ улицъ. Туча становилась каждую минуту все чернѣй, все беззвучнѣе, все нѣмѣй... Эта густота мрака была трагическая. Чувствовалось, что все клонится къ катастрофѣ, чувствовалось присутствіе злоумышленника. Измѣна подкрадывалась въ этой темнотѣ, а кто можетъ предвидѣть, гдѣ остановится преступная мысль, скользящая по склону, созданному событіями?
Что должно было выйдти изъ этого мрака?..