Нѣтъ! Никакое смягченіе невозможно! Злополучный Бонапартъ! Что ты посѣялъ, то и долженъ пожать.
Дѣло въ томъ, что 4-е декабря есть самый колоссальный ударь кинжаломъ, какой когда-либо нанесенъ былъ разбойникомъ, вторгнувшимся въ цивилизацію, мы не говоримъ народу, во всему человѣчеству. Ударъ былъ чудовищный и сразилъ Паркъ. А сраженный Парижъ, это -- совѣсть, разумъ и вся человѣческая свобода, это -- результаты прогресса цѣлыхъ столѣтій повергнутые во прахъ. Это -- свѣточъ истины, справедливости, жизни, опрокинутый и потушенный. Вотъ что совершилъ Бонапарте, въ тотъ день, какъ совершилъ свое преступленіе.
Успѣхъ злодѣя былъ полный. 2-е декабря погибало; 4-е декабря спасло его. Это было нѣчто въ родѣ Герострата, спасающаго Іуду. Парижъ понялъ, что еще не всѣ ужасы были исчерпаны, что, кромѣ притѣснителей, бываютъ убійцы. Вотъ что значитъ мошенникъ, укравшій мантію Цезаря. Положимъ, что этотъ человѣкъ былъ ничтоженъ, но онъ былъ и страшенъ. Парижъ подчинился этому страху, отказался отъ послѣдняго слова, легъ и прикинулся мертвымъ. Преступленіе это не походило ни на какое другое. И кто, по прошествіи вѣковъ, будь то Эсхилъ или Тацитъ, приподыметъ крышку съ него, почувствуетъ смрадъ. Парижъ покорился. Парижъ отрёкся; Парижъ отдался. Въ новизнѣ преступленія заключалась главная причина его успѣха. Парижъ почти пересталъ быть Парижемъ. На другой день можно было слышать во мракѣ, какъ этотъ титанъ щелкалъ зубами отъ страха.
Подтвердимъ... потому что нравственные законы должны быть констатированы, что Луи Бонапартъ, даже послѣ 4го декабря, остался Наполеономъ маленькимъ; даже эта громадность злодѣянія оставила его карликомъ. Размѣры преступленія не измѣняютъ роста преступника Ничтожества убійцы не преодолѣетъ колоссальность убійства.
Какъ бы то ни было -- пигмей, однакоже, побѣдилъ колосса. Какъ ни унизительно это признаніе, но уклониться отъ него невозможно.
Вотъ до какого позора доведена великая обезчещенная исторія.