-- Республика погибла.
Я отвѣчалъ:
-- Почти.
Онъ продолжалъ:
-- Если только вы её не спасете.
Тогда онъ обрисовалъ мнѣ, съ той ясностью, порой усложняемой парадоксами, которая составляетъ одну изъ характеристическихъ сторонъ его замѣчательнаго ума, наше положеніе, въ одно и то же время, отчаянное и сильное.
Это положеніе, впрочемъ, столь же ясное для меня, какъ я для него, было таково:
Правая сторона собранія состояла, приблизительно, изъ четырехъ сотъ членовъ, а лѣвая изъ ста восьмидесяти. Эти четыреста членовъ правой принадлежали къ тремъ партіямъ -- къ легитимистамъ, орлеанистамъ и бонапартистамъ и, кромѣ того, были всѣ клерикалы. Сто восемьдесятъ лѣвыхъ -- принадлежали къ сторонникамъ республики. Правая опасалась лѣвой -- и приняла противъ нея слѣдующую мѣру предосторожности: она образовала изъ шестнадцати наиболѣе вліятельныхъ членовъ своихъ наблюдательный комитетъ, на обязанности котораго лежало сообщать дѣйствіямъ трехъ различныхъ групъ большинства единство и слѣдить, въ тоже время, за меньшинствомъ. Лѣвая сначала ограничивалась ироніей, и заимствовавъ у меня слово, съ которымъ соединяли тогда -- впрочемъ, совершенно несправедливо -- понятіе о дряхлости, и назвали этихъ 16 наблюдателей "бурграфами". Потомъ, перейдя отъ ироніи къ подозрительности, они кончили тѣмъ, что въ свой черёдъ образовали такой комитетъ, изъ 16 членовъ, обязанныхъ руководить дѣйствіями лѣвой и наблюдать за правой, которая поспѣшила назвать ихъ красными бурграфами. Невинныя репрессаліи. Результатомъ этого всего было то, что правая слѣдила за лѣвой, лѣвая слѣдила за правой и никто не слѣдилъ за Бонапартомъ. Два стада, до такой степени опасавшіяся другъ друга, что они забыли о волкѣ.-- Между тѣмъ, Бонапартъ, въ своёмъ елисейскомъ логовищѣ не спалъ. Онъ пользовался временемъ, которое большинство и меньшинство Собранія тратили на взаимныя подозрѣнія. Чуялось приближеніе катастрофы, какъ чуется паденіе лавины. Врага выслѣживали, но обращались не въ ту сторону, куда было нужно. Умѣнье направить свои подозрѣнія -- тайна великой политики. Собраніе 1851 г. не обладало этой прозорливой вѣрностью взгляда. Факты были неправильно освѣщены. Каждый смотрѣлъ на будущее по своему, и какая-то политическая близорукость ослѣпляла и правую, и лѣвую. Всѣ боялись, но не того, чего слѣдовало: всѣ чувствовали, что ихъ окружаетъ какая-то тайна, что готовится какая-то западня, но ее искали тамъ, гдѣ ея не было, и не замѣчали тамъ, гдѣ она была, такъ что, эти два стада, большинство и меньшинство, стояли другъ передъ другомъ съ испуганнымъ видомъ, и между тѣмъ какъ вожаки съ одной стороны и проводники съ другой, серьёзные и внимательные, спрашивали себя боязливо, одни -- что значитъ рычаніе лѣвой? а другіе -- что предвѣщаетъ блеяніе правой?-- они внезапно почувствовали на своихъ плечахъ когти переворота.
Мой собесѣдникъ спросилъ:
-- Вы -- одинъ изъ шестнадцати?