Онъ посмотрѣлъ на меня пристально.
-- Такъ дайте ему предписаніе -- нынѣшней ночью арестовать президента.
Пришла моя очередь посмотрѣть на него.
-- Что вы хотите сказать?
-- То, что я сказалъ.
Я долженъ заявить, что рѣчь, его ясная, твердая и убѣжденная, ни на минуту не оставляла во мнѣ, въ продолженіи всего нашего разговора, ни малѣйшаго сомнѣнія въ искренности говорившаго и что впечатлѣніе это сохранилось у меня до сихъ поръ.
-- Арестовать президента! вскричалъ я.
Тогда онъ объяснилъ мнѣ, что эта необычайная мѣра была, въ сущности, очень простою, что армія находилась въ нерѣшительности, что въ ней вліяніе алжирскихъ генераловъ могло перевѣситъ вліяніе президента, что національная гвардія стоитъ за Собраніе -- и въ Собраніи за лѣвую, что полковникъ Фарсетье отвѣчалъ за 8-й легіонъ, полковникъ Грессье -- за 6-й и полковникъ Говинъ -- за 5-й, что, по предписанію шестнадцати членовъ наблюдательнаго комитета лѣвой, немедленно возьмутся за оружіе, что даже одной моей подписи было бы совершенно достаточно; но что если я предложу собрать комитетъ, разумѣется съ соблюденіемъ величайшей тайны, то можно подождать до слѣдующаго дня, что, получивъ предписаніе комитета, одинъ батальонъ двинется на Елисейскій Дворецъ, что Елисейцы ничего не ожидаютъ и готовятся къ нападенію, а не къ защитѣ, что ихъ застанутъ врасплохъ, что армія не будетъ сопротивляться національной гвардіи, что дѣло обойдется безъ выстрѣла, что Венсенскій Замокъ отворится и затворится, пока Парижъ будетъ спать, что президентъ проведетъ тамъ остальную часть ночи и что Францію, при ея пробужденіи, обрадуютъ двѣ хорошія вѣсти: Бонапартъ внѣ поля сраженія; республика внѣ опасности.
Онъ прибавилъ:
-- Вы можете разсчитывать на двухъ генераловъ: Немайера въ Ліонѣ и Лавёстина, въ Парижѣ.