Впродолженіи этихъ долгихъ часовъ борьбы, борьбы непрерывной, борьбы противъ арміи днемъ и противъ полиціи, ночью, борьбы неравной, гдѣ вся сила была съ одной стороны, а съ другой, какъ я уже сказалъ, было только право, ни одинъ изъ этихъ ста двадцати представителей не измѣнялъ долгу, не избѣгалъ опасности, не отступалъ, не падалъ духомъ, всѣ до единаго смѣло подставили свои головы подъ сѣкиру и четыре дня ожидали ея удара.
Теперь этотъ ударъ нанесенъ; онъ не миновалъ почти ни одной изъ этихъ головъ. Заточеніе, ссылка, изгнаніе постигли ихъ.
Я принадлежу къ числу тѣхъ, вся заслуга которыхъ въ этой борьбѣ состояла только въ стремленіи привлечь всѣхъ мужественныхъ людей къ осуществленію одной мысли; но да позволено мнѣ будетъ здѣсь воздать должную справедливость этимъ людямъ, съ которыми я имѣлъ счастье три года служить святому дѣлу человѣческаго прогресса, этой оскорбляемой, оклеветанной, непризнанной и неустрашимой лѣвой, находившейся постоянно на бреши, ни днемъ, ни ночью не знавшей отдыха, не отступавшей ни передъ военнымъ, ни передъ парламентскимъ заговоромъ и которая, получивъ полномочіе отъ народа защищать его, защищала его даже тогда, когда онъ отдался, защищала его на трибунѣ словомъ и съ оружіемъ въ рукахъ -- на улицѣ.
Когда комитетъ сопротивленія, въ томъ засѣданіи, гдѣ былъ вотированъ и составленъ декретъ о низложеніи и объявленіи внѣ закона, пользуясь безусловной властью, которою облекла его лѣвая, рѣшилъ, что имена всѣхъ представителей, оставшихся на свободѣ, должны быть подписаны подъ этимъ декретомъ -- это былъ смѣлый шагъ. Комитетъ не скрывалъ отъ себя, что, дѣйствуя такимъ образомъ, онъ даетъ въ руки перевороту, въ случаѣ его побѣды, готовый списокъ опасныхъ лицъ, которыя должны ожидать преслѣдованій; онъ, можетъ быть, даже опасался въ душѣ, чтобы нѣкоторые не стали протестовать и не заявили желанія быть вычеркнутыми, и, дѣйствительно, на другой день мы получили двѣ жалобы. Два представителя, пропущенные нами въ спискѣ, требовали, чтобъ ихъ имена были внесены въ него. Вотъ имена ихъ: Англадъ и Прадье.
Со вторника, 2-го, до пятницы, 5 то декабря, представители лѣвой и комитета, преслѣдуемые, розыскиваемые, на каждомъ шагу рисковали быть открытыми и задержанными -- т. е. разстрѣлянными -- и двадцать семь разъ мѣняли квартиры для своихъ совѣщаній, начиная съ улицы Бланшъ и кончая квартирой Раймона, гдѣ происходило ихъ послѣднее засѣданіе. Они отказывались отъ убѣжищъ, предлагаемыхъ имъ на лѣвомъ берегу, желая оставаться въ центрѣ борьбы. Благодаря этимъ перемѣщеніямъ, они должны были часто ходить изъ одного конца Парижа въ другой и по окольнымъ улицамъ, чтобъ ихъ не выслѣдили. Все представляло для нихъ опасность; ихъ число, ихъ лица, знакомыя многимъ, самыя предосторожности, принимаемыя ими. Многолюдныя улицы -- опасность; тамъ постоянно находилась полиція; пустынныя улицы -- опасность. Движеніе было на нихъ замѣтнѣй.
Не спали, не ѣли. Питались чѣмъ ни попало; отъ времени до времени, тамъ и сямъ, стаканъ воды, кусокъ хлѣба -- вотъ и все. Г-жа Ландренъ предложила намъ бульону; г-жа Греви -- остатки паштета. Однажды, мы цѣлый вечеръ питались небольшимъ количествомъ шеколада, розданнаго на баррикадѣ какимъ-то аптекаремъ. Ночью, 3-го декабря, у Жёнесъ, въ улицѣ Граммонъ, Мишель де-Буржъ, взявъ стулъ, сказалъ: "Вотъ моя кровать". Были ли мы утомлены? Мы этого не чувствовали. Старики, какъ Ронжа, больные, какъ Буассе -- всѣ были на ногахъ. Общественная опасность, эта лихорадка, держала ихъ въ возбужденномъ состояніи.
Нашъ почтенный сотоварищъ, Ламне, не приходилъ на наши совѣщанія, но онъ всѣ три дня не ложился спать и, сидя въ своемъ старомъ, застегнутомъ до верху, сюртукѣ, въ своихъ грубыхъ башмакахъ, готовъ былъ выйти по первому зову. Онъ написалъ автору этой книги слѣдующія три строки, которыхъ невозможно не привести. "Вы всѣ -- герои, кромѣ меня. Мнѣ это больно. Жду вашихъ приказаній. Дайте же мнѣ возможность быть хоть на что нибудь годнымъ... пошлите хоть на смерть".
На совѣщаніяхъ каждый оставался тѣмъ же, что и всегда. Можно было подумать, что происходитъ обычное засѣданіе въ бюро Собранія. Это было обыденное спокойствіе, въ соединеніи съ твердостью, проявляющейся въ рѣшительныя минуты. Эдгаръ Кинэ сохранялъ всю возвышенность своихъ взглядовъ; Ноэль Парфе -- всю живость своего ума; Ивонъ -- всю свою прозорливость, Лабруссъ -- весь свой пылъ. Въ уголкѣ, Пьеръ Лефранъ, памфлетистъ и пѣвецъ -- но памфлетистъ, подобный Полю ЛуиКуррье, и пѣвецъ, подобный Беранже -- слушалъ, съ улыбкой, строгую, серьёзную рѣчь Дюпои-де-Бюссака. Вся эта блестящая група молодыхъ ораторовъ лѣвой: Бансель, съ своей увлекательной страстностью, Версиньи и Викторъ Шоффуръ, съ своей юношеской отвагой, Сэнъ, съ своимъ хладнокровіемъ, обличавшимъ силу, Фарконне -- съ своимъ тихимъ голосомъ и своимъ мощнымъ вдохновеніемъ -- отдали себя дѣлу сопротивленія, то участвуя въ совѣщаніяхъ, то вращаясь между народомъ и доказывая тѣмъ, что истинный ораторъ обладаетъ всѣми качествами бойца. Неутомимый де-Флоттъ былъ всегда готовъ обойти весь Парижъ. Ксавье-Дюррьё былъ храбръ, Дюлакъ -- неустрашимъ, Шарамоль -- отваженъ. Граждане и паладины! Кто изъ этихъ людей, ни передъ чѣмъ не дрожавшихъ, посмѣлъ бы не быть мужественнымъ? Всклоченныя бороды, одежда и волосы въ безпорядкѣ, блѣдныя лица, гордость во всѣхъ очахъ! Въ домахъ, гдѣ намъ давали убѣжище, размѣщались, какъ могли. Если не было креселъ и стульевъ, нѣкоторые, падавшіе отъ усталости, но не падавшіе духомъ, садились на полу. Когда писались декреты и прокламаціи, каждый дѣлался переписчикомъ. Одинъ диктовалъ -- десять человѣкъ писали. Писали гдѣ ни попало: на столѣ, на окнахъ, на стульяхъ, у себя на колѣняхъ. Часто не до ставало бумаги, перьевъ. Эти мелочи являлись препятствіемъ въ самыя критическія минуты. Бываютъ минуты, въ исторіи народовъ, когда чернильница, въ которой высохли чернила, можетъ сдѣлаться общественнымъ бѣдствіемъ. Отношенія между всѣми были самыя искреннія, сердечныя; оттѣнки различныхъ фракцій сгладились.
Въ секретныхъ засѣданіяхъ комитета, Мадье де-Монжо, великодушный и твердый, флоттъ -- отважный боецъ и глубокій мыслитель, отстаивавшій революцію, Карно, точный, холодный, спокойный, непоколебимый; Жюль-Фавръ, мужественный, саркастическій, исполненный простоты и силы, пополняли другъ друга. Мишель де Буржъ, сидя въ углу у камина или облокотясь на столъ, закутанный въ свое широкое пальто и съ черной шолковой шапочкой на головѣ, всегда быстро находилъ возраженіе на высказанную мысль, не становился въ тупикъ ни передъ какимъ событіемъ, умѣлъ всегда отразить опасность, предвидѣть случайность, необходимость, потому что это была одна изъ тѣхъ богато-одаренныхъ натуръ, умъ и воображеніе которыхъ неистощимы. Совѣты подавались часто самые противоположные, но никогда при этомъ не происходило столкновеній. Эти люди не обольщали себя иллюзіями. Они знали, что борьба шла на жизнь и смерть, что пощады нельзя было ждать никакой; что они имѣли дѣло съ человѣкомъ, сказавшимъ: давите все! Имъ были извѣстны кровавыя слова Морни. Слова эти служили основаніемъ для декретовъ Сент-Аряо, а выпущенныя на улицу преторіанцы примѣняли ихъ къ дѣлу, совершая убійства. Члены комитета сопротивленія и представители, присутствовавшіе на собраніяхъ, знали, что всюду, гдѣ бы ихъ ни схватили, ихъ переколятъ штыками. Но, тѣмъ не менѣе, на всѣхъ лицахъ замѣчалось ясное, спокойное выраженіе, свидѣтельствовавшее о чистой совѣсти. Порой эта ясность даже переходила въ веселость. Смѣялись охотно, смѣялись надъ всѣмъ: и надъ разорванными панталонами одного, и надъ шляпой, принесенной другимъ съ баррикады, вмѣсто своей, и надъ кашнэ которымъ повязался третій.-- Спрячьте въ этотъ кашнэ вашъ ростъ, говорили ему. Это были дѣти, которыхъ все забавляло. Утромъ 4-го, пришелъ Матьё (изъ департамента Дромы). Онъ образовалъ свой собственный комитетъ, сообщавшійся съ центральнымъ, и пришелъ заявить намъ объ этомъ. Онъ сбрилъ себѣ бороду, чтобъ его не узнали на улицѣ. Вы похожи на епископа! закричалъ ему Мишель де-Буржъ, и все собраніе разразилось хохотомъ. А между тѣмъ, каждая минута грозила смертью. Шумъ въ дверяхъ, ключъ, повернутый въ замкѣ, все наводило на мысль о ней.
Представители и комитетъ находились въ зависимости отъ случая. Не разъ ихъ могли схватить, и не схватили, потому ли что полицейскіе агенты совѣстились (куда, подумаешь, иногда забирается совѣстливость!), или что, сомнѣваясь въ окончательномъ исходѣ борьбы, они боялись опрометчиво наложить руку на возможныхъ побѣдителей. Если бы полицейскій комиссаръ Вассаль, встрѣтившій насъ 4-го утромъ, на троттуарѣ улицы des Moulins, захотѣлъ, то мы, въ тотъ же день, были бы взяты. Онъ не выдалъ насъ. Но это были исключенія. Полиція, тѣмъ не менѣе, преслѣдовала насъ съ ожесточеніемъ. На квартиру Мари, какъ читатель помнитъ, городскіе сержанты и подвижная жандармерія явились десять минутъ спустя послѣ того, какъ мы оставили домъ, и даже ощупывали штыками, нѣтъ ли кого подъ кроватями.