Что произошло ночью.
До роковыхъ іюньскихъ дней 1848 г., площадь передъ Домомъ Инвалидовъ представляла восемь обширныхъ лужаекъ, обнесенныхъ деревянными столбиками и заключенныхъ между двумя групами деревьевъ. Ихъ прорѣзывала улица, упиравшаяся въ порталъ Дома Инвалидовъ, которую пересѣкали три поперечныя улицы, шедшія параллельно Сенѣ. Дѣти приходили сюда играть на лужайкахъ. Центръ этихъ восьми лужаекъ обозначенъ былъ пьедесталомъ, на которомъ, во время имперіи, красовался левъ св. Марка, вывезенный изъ Венеціи; во время реставраціи, поставили тутъ статую Людовика XVIII, а при Луи Филиппѣ -- гипсовый бюстъ Лафайетта. Такъ какъ 22-го іюня 1848 г. зданіемъ національнаго собранія чуть-чуть не овладѣли инсургенты, а по близости не было никакихъ казармъ, то генералъ Кавеньякъ распорядился построить, въ трехъ-стахъ шагахъ отъ законодательнаго корпуса, на самыхъ лужайкахъ Дома Инвалидовъ, нѣсколько рядовъ длинныхъ бараковъ, подъ которыми газонъ исчезъ. Въ этихъ баракахъ, гдѣ помѣщалось отъ 3-хъ до 4-хъ тысячъ человѣкъ, расположены были войска, предназначенныя исключительно для охраны Національнаго Собранія.
1-го января 1851 г., казармы на Площади Инвалидовъ заняты были двумя армейскими полками: 6-мъ и 42-мъ. 6-мъ командовалъ полковникъ Гардеранъ де Буассъ, прославившійся ранѣе второго декабря; 42-мъ -- полковникъ Эспинасъ, прославившійся съ этого дня.
Обычный ночной караулъ во дворцѣ Національнаго Собранія состоялъ изъ одного батальона пѣхоты и тридцати артиллерійскихъ солдатъ, подъ начальствомъ капитана. Кромѣ того, военное министерство присылало нѣсколько вѣстовыхъ изъ кавалеристовъ. На маленькомъ четырехугольномъ дворѣ, находившемся вправо отъ главнаго и называвшемся пушечнымъ, стояли два единорога и шесть пушекъ съ зарядными ящиками. Батальонный командиръ и самый военный комендантъ зданія состояли подъ непосредственнымъ начальствомъ квесторовъ. Съ наступленіемъ ночи, запирались рѣшетки и двери, раставлялись часовые, и зданіе получало видъ крѣпости; пароль былъ тотъ же, что и для всѣхъ парижскихъ постовъ.
Спеціальными приказами, отдаваемыми квесторами, воспрещалось впускать какую бы то ни было вооруженную силу, за исключеніемъ караула.
Въ ночь съ 1-го на 2-е декабря, зданіе Законодательнаго Корпуса охранялось батальономъ 42-го полка.
Засѣданіе 1-го декабря, весьма мирное, посвященное обсужденію муниципальнаго закона, окончилось поздно баллотировкой, производившейся на трибунѣ. Въ ту минуту, какъ квесторъ собранія, Базъ, входилъ на трибуну, чтобы подать свой голосъ, одинъ изъ представителей, принадлежавшій къ такъ называемымъ "елисейскимъ скамьямъ", подошелъ къ нему и шепнулъ на-ухо: "сегодня ночью васъ увезутъ". Каждый день получались подобныя предостереженія, а потому, какъ мы объяснили выше, на нихъ никто уже не обращалъ вниманія. Но, тѣмъ не менѣе, тотчасъ-же послѣ засѣданія, квесторы призвали къ себѣ полицейскаго комиссара, спеціально состоявшаго при собраніи. При этомъ присутствовалъ и президентъ Дюпенъ. Спрошенный комиссаръ объявилъ, что, по донесеніямъ его агентовъ, тишина была всюду мертвая и что сегодня ночью, конечно, опасаться нечего. Когда же квесторы продолжали настаивать, президентъ Дюпенъ сказалъ только: "Пустяки" и ушелъ.
Въ тотъ же день, 1-го декабря, около трехъ часовъ, когда тесть генерала Лефло переходилъ бульваръ, противъ кафе Тортони, кто-то, быстро проскользнувъ мимо него, проговорилъ надъ его ухомъ слѣдующія знаменательныя слова: "одиннадцать часовъ -- полночь". Въ квестурѣ и этимъ никто не встревожился; нѣкоторые даже посмѣялись, потому что это вошло ужъ въ привычку. Однако же, генералъ Лефло не хотѣлъ лечь спать, пока не пройдетъ назначенный часъ, и оставался въ канцеляріи квестуры до часу ночи.
При редакціи "Монитора" состояло четыре разсыльныхъ, относившихъ стенографическіе отчеты о засѣданіяхъ собранія въ типографію для набора и затѣмъ приносившихъ корректурные листы въ засѣданіе собранія Ипполиту Прево, который исправлялъ ихъ. Ипполитъ Прево, имѣвшій, въ качествѣ главнаго стенографа, квартиру въ законодательскомъ корпусѣ, редактировалъ, въ то же время, музыкальный фельетонъ въ "Мониторѣ". Вечеромъ, 1-го декабря, онъ былъ въ Комической Оперѣ, на первомъ представленіи новой пьесы, и возвратился домой послѣ полуночи. Четвертый разсыльный "Монитера" дожидался его съ корректурой послѣдняго столбца отчета. Прево продержалъ корректуру, и разсыльный ушелъ. Былъ второй часъ вначалѣ. Повсюду царствовала глубокая тишина. За исключеніемъ караула, всѣ во дворцѣ спали.
Въ этотъ часъ ночи произошло нѣчто странное. Старшій адъютантъ батальона, стоявшаго въ караулѣ въ зданіи Собранія, пришелъ къ батальонному командиру и сказалъ: "Меня требуетъ полковникъ" и, согласно правиламъ дисциплины, прибавилъ: "Позволите мнѣ идти?" Командиръ удивился. "Идите, сказалъ" онъ съ нѣкоторой досадой.-- Но полковнику не слѣдовало бы вызывать къ себѣ офицера, стоящаго въ караулѣ". Одинъ изъ караульныхъ солдатъ слышалъ, не понимая значенія этихъ словъ, какъ командиръ, расхаживая взадъ и впередъ по комнатѣ, повторялъ нѣсколько разъ: На кой чортъ онъ ему нуженъ?